Елизавета I - Маргарет Джордж

пока не сливались в одну неразличимую массу. Я старалась ограничивать себя, позволяя себе прочитывать по одному зараз и выбирая по заглавию. Всего их было пятьдесят с небольшим. Сегодня внимание мое привлекла глава «О превратностях вещей».

«Одно можно сказать с достоверностью: материя не знает покоя и находится в вечном движении. Есть два обширных савана, все под собой погребающие, – потопы и землетрясения». В таком случае Англии повезло вдвойне, ибо у нас не случалось ни того ни другого. Я читала дальше. Он писал о распаде великих империй и утверждал, что он всегда сопровождается войнами. Отдельно он упоминал Испанию, говоря, что, если она падет, другие государства примутся рвать ее на куски. После множества примеров он заключал, что «не следует слишком долго созерцать вращение колес превратности, не то закружится голова».

Я закрыла книгу. Он был прав. Вращающиеся колеса превратности могли сокрушить меня. А образное сравнение потопов и землетрясений с саванами? Разве я сама не использовала тот же образ, когда объясняла, почему не намерена называть своего преемника? «Думаете, я стану вывешивать собственный саван у себя перед глазами?» Стоит мне назвать имя того, кому надлежит занять престол после меня, все взоры в тот же миг обратятся на него. Мы все поклоняемся восходящему, а не заходящему солнцу. Это в нашей природе. Можно было это оплакивать, но закрывать на это глаза я попросту не осмеливалась.

47

Рождество осталось позади, и после радостных вестей о шквале, разметавшем армаду, празднества приобрели неожиданный размах. Мужчины, охранявшие королевство, вернулись ко двору как раз к Двенадцатой ночи, которая получилась исключительно шумной и веселой. Опасность миновала. Мы снова стали свидетелями чудесного избавления. Господь улыбнулся нам. Трудно было не поздравлять друг друга, и приходилось напоминать себе, что крики «Протестантская принцесса, любимица Провидения» звучат не с небес, но из уст ветреных людей.

Впереди была масса дел, и ими следовало заняться. Нужно было готовиться к созыву парламента, к тому же мне предстояло иметь дело с требованиями организовать еще один поход от сорвиголов из партии Эссекса. Сам Эссекс по-прежнему не показывался при дворе, растравляя свои обиды в надежде вызвать сочувствие к себе, никем не понятому. Он воображал, что его никогда никто не понимает. Представляю себе, как он ужаснулся бы, осознав, что я даже слишком хорошо его понимаю.

Этот человек… этот мальчик… который в открытую признался, что любит меня, плотское искушение Дрейтон-Бассетта… куда он подевался? Похоже, его заменил вечно дующийся и всем недовольный придворный, жаждущий признания и подлиз. Я предоставила ему дуться и кипятиться, но не могла не задаваться вопросом, что делается у него в голове.

Его разум был величиной непостоянной. Он был крайне непоследователен и неуравновешен. Я думала, что смогу приручить его, как приручила его отчима, Лестера, но до меня начинало доходить, что несчастье Эссекса проистекало из его непомерного честолюбия, а не из чего-то такого, что можно было исправить. Какого бы положения и почестей он ни добился, ему всегда будет казаться, что их недостаточно, и он будет оскорблен в лучших чувствах.

Приближался Великий пост, нескончаемый, медленно тянущийся. В католических странах по улицам змеились карнавальные процессии, и вульгарные комедианты развлекали толпы; мужчины в масках соблазняли молодых женщин, которые делали вид, что с ними незнакомы. Мы же здесь, в протестантской Англии, довольствовались тем, что подъедали запрещенные в пост яйца и масло, а также мясо. Во вторник перед самым началом поста во всех домах жарили и ели блины. В некоторых городках даже устраивали блинные бега, во время которых хозяйки соревновались друг с другом в беге с горячими сковородками в руках. Побеждала та, которой удавалось на бегу подкинуть и перевернуть жарящийся блин в воздухе больше всего раз.

А потом потянулись самые мрачные и безрадостные дни в году. Искрящиеся зимние холода и снег закончились, а весенняя зелень еще не началась. То было время тихих размышлений. Если у человека была склонность погружаться в мрачные раздумья, Великий пост проявлял ее. Люди религиозные утверждали, что это их любимая пора года.

Бёрли за зиму совсем сдал и пространно извинялся за то, что пропускает одно заседание Тайного света за другим. Я беспокоилась о нем, как всегда беспокоишься о пожилых. Состояние его понемногу ухудшалось уже на протяжении длительного времени. Но я не позволяла себе представить свое правительство без него. У меня склонности к мрачным размышлениям не было никогда, в противном случае я, наверное, не дожила бы до своих лет. Бёрли был мне нужен. Он должен держаться, должен жить. Моя правая рука не может утратить свою силу.

После пяти недель Великого поста настала Страстная неделя, последняя перед Пасхой. Я знала все службы наизусть, но каждый год слышала в них что-то новое. Вербное воскресенье: день, когда Иисус вступил в Иерусалим, приветствуемый восторженными толпами. Он был народной надеждой, их Мессией. В среду его ученик Иуда принял решение предать Его. В четверг состоялась прощальная трапеза Иисуса с учениками. Здесь, в Англии, этот день назывался Чистым четвергом, и с ним был связан любопытный обряд – церемония, во время которой монарх омывал ноги такому числу бедняков, сколько ему было лет, и раздавал каждому по двадцать шиллингов, а также угощение и одежду. Поскольку мне шел шестьдесят четвертый год, кандидатов должно было быть шестьдесят четыре. Церемония обещала быть длинной.

Совершалась она во второй половине дня в Королевской капелле в Уайтхолле; проводил ее архиепископ Уитгифт. На мне было подобающее случаю темное платье со съемными рукавами, чтобы я могла свободно погрузить руки в глубокую серебряную купель с теплой благоуханной водой. Шестьдесят четыре бедные женщины сидели на табуреточках перед ступеньками алтаря; все шестьдесят четыре были без обуви. Я окинула их взглядом – среди них были и молодые, и средних лет, и старые, чтобы ни одна пора жизни не осталась неохваченной. Войти в число избранных было великой честью – бедняков в королевстве насчитывалось куда больше чем шестьдесят четыре, а в этом году в особенности.

Уитгифт прочитал отрывок из Священного Писания, в котором излагалась суть обряда. Перед Тайной вечерей Иисус омыл ноги своим ученикам, невзирая на протесты Петра, который отказывался позволить Иисусу исполнить обряд. Иисус сказал ему: «Если не умою тебя, не имеешь части со Мною»[26]. На это импульсивный Петр закричал, чтобы тогда Иисус умыл ему не только ноги, но и всего его целиком.

Церемония предназначалась для того, чтобы научить обе стороны смирению. Я