Елизавета I - Маргарет Джордж

должна была опуститься на колени перед каждой женщиной, взять ее ступни, омыть их, после чего поцеловать. Это был исключительно интимный акт. Ступни – это что-то до странности личное. Мы пожимаем друг другу руки, ступней же наших не касается никто. Я по очереди брала ступни каждой женщины в ладони. Одни загрубевшие, другие костлявые. Некоторые напоминали птичьи лапы. Мягкие подошвы были только у одной молоденькой девушки, и я подумала, что тяжелая жизнь очень скоро это изменит. Моя каждую ступню, я чувствовала, как мой коронационный перстень вжимается в плоть, точно поцелуй. Каждое прикосновение скрепляло обет, который я дала, венчаясь с моим народом.

Не было слышно ни звука, кроме плеска воды и слов, которые я говорила каждой из этих женщин по очереди, вверяя их Богу и напоминая им о главной заповеди, которую Иисус преподнес этим обрядом, – любить друг друга. Я вытирала каждую ступню и затем переходила к следующей женщине. После им будут розданы подарки, и мы расстанемся. Я никогда их не забуду; несмотря на то что, вероятно, никого из них никогда больше не увижу, они останутся частью меня, как и сказал Иисус. Как именно – великая тайна, но это происходило.

Следующий день, Страстная пятница, самый торжественный день в году, выдался сумрачным и непогожим, под стать событию. Я еще помнила старые обычаи – строгое воздержание от пищи, висение на кресте, ребятишек, волочащих по улицам чучела Иуды, чтобы швырнуть их в костер. Никто не стирал одежду, чтобы не запачкать ее кровью, кузнецы не подковывали лошадей, потому что отказывались в тот день брать в руки гвозди. Рыбаки не выходили в море, считая, что это сулит неудачу, а рудокопы не спускались в рудники. Теперь священники старались искоренять подобные вещи, называя их папской ересью, но избавиться от них было не так-то просто.

К моменту моего восшествия на престол Англия всего за четверть века претерпела три драматические религиозные перемены. Сперва мой отец безжалостно положил конец тысячелетнему подчинению Риму и основал собственную национальную церковь. Потом мой брат насадил в стране радикальный протестантизм. Затем моя сестра попыталась аннулировать все эти перемены и вернуть католичество. Так что, когда я стала королевой, у нации голова шла кругом от всей этой религиозной свистопляски. Мое «Елизаветинское религиозное соглашение», как его стали называть, было призвано стать компромиссом и положить конец насильственным изменениям. Как и все компромиссы, оно вызвало недовольство обеих сторон.

Самые рьяные пуритане призывали к запрету всех церковных праздников, заявляя, что все воскресенья одинаковы. Некоторые отказывались праздновать даже Пасху и Рождество и в Страстную пятницу работали как обычно. Однако им не удалось поколебать общественную практику. Если все дни были одинаковы, жизнь быстро становилась монотонной. Даже в природе времена года сменяли друг друга.

Их собратья-католики, напротив, сегодняшний день проводили в молитвах и благочестивых размышлениях, пересчитывая бусины запрещенных четок и, возможно, даже смиряя плоть при помощи власяницы. Однако в пасхальное утро что пуританам, что католикам лучше было находиться на службе в англиканской церкви, в противном случае их ждал серьезный штраф.

Меня совершенно не волновали личные верования каждого отдельно взятого моего подданного, но внешне официальную религию страны должны были исповедовать все. Религия – это политическое заявление. Принадлежность к кальвинистам, папистам, пресвитерианам или англиканам отражала взгляды человека на образование, налогообложение, помощь бедным и прочие светские вещи. Нации необходима была общепринятая позиция по подобным вопросам. Отсюда и штрафы за внешнее неподчинение национальной церкви.

Некоторые католические семьи побогаче, подревнее и познатнее могли позволить себе неделя за неделей выплачивать штрафы, однако простому люду это было не по карману. Постепенно, волей-неволей вынужденный раз за разом присутствовать на всех службах, он начинал привыкать к новой вере и забывать старую. Был и еще один фактор: большинство не горело желанием спускать свои деньги на уплату штрафов, так что все, кроме самых упрямых или фанатично верующих, этих необязательных расходов избегали. Воспоминания о религиозных практиках, принятых до 1558 года, мало-помалу изглаживались из народной памяти, и лишь непримиримые пуритане и самые упрямые католики продолжали сопротивляться англиканской церкви.

Когда я была ребенком, по всей стране были рассыпаны пустые скорлупки монастырей. Их закрыли так недавно, что нация не успела еще их переварить. Многие были быстро проданы в частное пользование и превращены в дома, в других разместились приходские церкви. Часть же оставалась пустовать, мозоля глаза ободранными свинцовыми крышами, щербинами на месте растащенных камней и осыпающимися стенами, в которых зияли черные провалы выбитых окон. И по сей день где-нибудь можно наткнуться на полуразрушенные своды под открытым небом, которые походили на ребра гигантских скелетов, брошенных гнить без погребения.

Невозможно было отрицать, что с исчезновением монахов и монахинь прекратилась и благотворительная деятельность, которую они вели. Бедняки, брошенные на произвол судьбы, вынуждены были бродяжничать и побираться; гостеприимные монастыри теперь были такими же бесприютными, как и они сами. Ящики для сбора милостыни исчезли, на кров и стол бедные путники могли больше не рассчитывать. Ответом на это было не восстановление монастырей, как предлагали некоторые, а передача всех их обязанностей государству. Именно этим и должен был заняться будущий парламент.

Большая часть монастырских развалин в Лондоне была уже расчищена, однако неподалеку от Олдгейта еще оставались руины приората Святой Троицы, некогда самого величественного монастыря в городе. Я решила устроить там молебен – в напоминание о том, что развалины слишком долго оставались без внимания. Землю следовало использовать, даже если здания спасти было уже невозможно.

Мы двинулись процессией по лондонским улицам, по Корнхиллу, мимо здания Королевской биржи, а оттуда по Лиденхолл-стрит. Город казался притихшим, людей на улицах почти не было, точно в знак почтения к духу дня. Никто не толпился по обочинам, не кричал «Боже, храни королеву!» и «Наша благая королева!». Там и сям я замечала в окнах пару любопытных глаз или нерешительный взмах руки. А потом мы дошли до места – полуразрушенной серой громады, бывшей некогда обителью ордена августинских каноников.

От крыши ее давным-давно ничего не осталось, равно как и от мрамора и бронзы на полу нефа. Между щербатыми камнями натекли лужи, сквозь трещины пробивались бурьян и молодые деревца. Окна зияли черными провалами. В щелях на высоте гнездились птицы, а охапки соломы и мусор в углах свидетельствовали о том, что эти развалины время от времени служили приютом как двуногим, так и четвероногим бродягам. Я взяла с собой своего капеллана, чтобы провел частный молебен, а также нескольких фрейлин. Мы двинулись меж обломков колонн –