Елизавета I - Маргарет Джордж

– Да, у меня есть экземпляр. Каждое слово взывает к моему сердцу.

– И что же они говорят?

– Всего не перескажешь. – Он обернулся к остальным. – Как только прибудет Кристофер, выезжаем.

Кристофера я обнаружила во дворе, он осматривал свою лошадь. Его нельзя было назвать заядлым театралом, но я объяснила ему, что пьеса не простая, а имеет для этих людей особое значение, поэтому нам тоже следует с ней ознакомиться. Он послушно присоединился ко мне, и мы впятером выехали в театр.

Прибыли мы точно вовремя. К смятению моему, на афишах перед входом я увидела имя автора: Уильям Шекспир. Если бы Ричарду Топклиффу, печально известному своей жестокостью заплечных дел мастеру из Тауэра, велели наказать меня, он не смог бы придумать более изощренного способа. Мне не хотелось напоминаний о моем унижении.

Мы расселись. Кристофер потянулся и взял меня за руку.

– Давненько мы с вами не были в театре, – сказал он заботливо. – Я-то, конечно, не большой любитель, но если вам это доставляет удовольствие…

Началось представление. С первых же слов, произнесенных королем Ричардом – «Джон Гонт, почтенный возрастом Ланкастер»[29], – зрительный зал затих.

Тон короля, которого играл хрупкий актер с мелодичным голосом, сперва был повелительным, потом вкрадчивым, а под конец стал примирительным. Поэтому люди видели сходство между Елизаветой и Ричардом?

«Мы не для просьб, для власти рождены», – произнес король слова, которые приписывали Елизавете. Вскоре по ходу действия он, повинуясь капризу, на десять лет изгоняет из страны сына Гонта, Генри Болингброка, за «орлинокрылую гордость» и «небостяжательное честолюбье». Затем, повинуясь другому капризу, изменяет приговор с десяти лет на шесть.

Елизавета была известна своей нерешительностью в государственных вопросах, в особенности тех, что касались военного дела, за что ее очень не любили. Она постоянно то изменяла, то отменяла свои приказы, и, лишь очутившись в море, люди наконец освобождались от колебаний ее настроения. Да и в том, что касалось управления страной, она была ничуть не лучше; ее нежелание подписывать необходимые указы было поистине легендарным. Как правило, на каждый требовалось несколько подходов.

При виде актера, игравшего Болингброка, мне стало не по себе. Он был высокий, рыжеватый – и с квадратной окладистой бородой. Ричард принялся высмеивать его «учтивость с чернью». Передразнив походку Генри, он произнес:

– Как будто проникал он им в сердца с униженной любезностью, как ровня. – Он повернулся. – Как он поклоны расточал рабам, мастеровым – улыбкой мастерскою угодничал покорностью судьбе.

Он широко и фальшиво улыбнулся зрителям:

– Снял шляпу перед устричной торговкой. – Он сорвал с головы шляпу. – Двум возчикам, ему желавшим счастья, ответил реверансом.

Актер размашисто рухнул на одно колено:

– «Благодарю, друзья и земляки», как будто нашей Англии наследник и наших подданных надежда он.

Зрители уже успели заметить Роберта и, когда прозвучали эти строки, стали оборачиваться на него. Ничего более недвусмысленного и придумать было нельзя. Вместо того чтобы проигнорировать их, Роберт склонил голову. Глупец!

Действие пьесы меж тем благополучно продолжалось. «Уничиженный Ричард» был сперва низложен, затем убит. «Чтоб вырасти, той кровью полит я», – пожаловался Болингброк. В завершение пьесы он дал обет совершить паломничество в Святую землю, чтобы смыть со своих рук эту кровь. Однако корону с головы так и не снял.

Зрители разразились оглушительными аплодисментами. Затем распорядитель объявил, что судьба Болингброка будет раскрыта в последующих пьесах о последствии его деяний: кровавой Войне роз.

Нам, таким образом, предлагалось оплакать ужасы злодеяний, одновременно предвкушая кровавые и необратимые решения, которые неумолимо ведут к гибели. Таков уж театр.

Сходство Болингброка с Эссексом было несомненным. У меня появилось чувство, будто Уилл нас предал. Под нашим кровом у него была масса возможностей понаблюдать за характерными чертами и привычками Роберта и запечатлеть их. Теперь он наделил ими своего гротескного персонажа.

«Никогда нельзя доверять писателю, – предостерегал он меня. – Весь мир в нашей власти, и мы вольны переиначивать его в своих целях, как нам вздумается».

49

После театра Сесил и Рэли, весело распрощавшись, отправились по домам – один в Солсбери-хаус, другой в Дарем-хаус. По всей очевидности, невеселая тема пьесы ничуть не омрачила их настроения, – похоже, они были в таком восторге от своих новоявленных планов, что чувствовали себя неуязвимыми перед политическими угрозами. Я дождалась, когда мы наконец останемся за закрытыми дверями, чтобы спросить Роберта, что между ними произошло.

Он запустил шляпой в бюст императора Августа, на голову которого она и приземлилась, трепеща перьями.

– Сегодня удача сопутствует мне как в малом, так и в большом, – заявил он и опустился в кресло, явно довольный собой. – Мои политические противники пришли ко мне. Могли ли вы подумать, что такое случится?

Он потянулся к блюду, на котором всегда горкой лежали сухофрукты, выбрал инжирину и забросил ее в рот.

– Теперь у меня с ними общая цель – или, вернее будет сказать, три общих цели, которые переплетаются друг с другом. Объединив усилия, мы достигнем всех трех. Сесил желает успокоить дурное настроение королевы, отчасти вызванное нашим с Рэли неопределенным положением. Рэли хочет вернуть себе должность капитана Королевской гвардии, я же хочу получить добро на новую вылазку против испанцев в кадисском стиле. Если Сесил замолвит за нас словечко, мы можем преуспеть.

– Но Сесилу-то зачем вам помогать? Какой ему в этом прок? Он никогда ничего не делает просто так.

Роберт на некоторое время задумался.

– Пока правительство парализовано, ему самому никакое повышение не светит. Королева хочет – королева не хочет – королева хочет – время между тем идет, но ничего не происходит. Людям дела – вроде нас с Рэли, которые способны проломить эту запруду, – в последнее время при дворе не рады.

– А что случится, пока ты будешь в плавании? Ты забыл, что каждый раз, когда ты уезжаешь, Сесил получает очередную должность?

– Я помню об этом. Но, сидя здесь без дела, ничего не могу добиться. И, матушка, я умираю от желания вырваться отсюда! Если бы только я мог никогда не возвращаться!

– Как Дрейк? Он тоже всегда хотел вырваться и теперь лежит на дне океана у берегов Южной Америки.

– Возможно. Я сошел бы на берег в тропиках и остался там. Говорят, Азоры прекрасны – цепь островов в тысяче миль от Португалии. Райское место. Там человек может быть счастлив и…

Ну, началось.

– Вздор. Ты вовсе не тот тип человека. Этот индеец, которого Рэли привез из Гвианы, возможно, и был бы там счастлив. А ты – англичанин и валлиец