Елизавета I - Маргарет Джордж

– Расти и процветать… – Лицо его приняло мечтательное выражение, какое было у него ребенком в Чартли. – Но солнце, которое должно питать меня, само угасает. Или, наверное, мне следовало бы сказать «сама»?

– Что ты имеешь в виду?

– Я думаю, она понемногу ускользает. Девушки из ее покоев говорят, что она кладет вещи не на свои места и не всегда может вспомнить, кого как зовут. Она хромает и пытается скрыть хромоту.

– Кто это говорит?

– Элизабет Вернон. Она рассказывает Саутгемптону все, что подмечает.

– Или все, что воображает. Я уже который год слышу подобные толки.

– Матушка, она старуха.

– Ей всего шестьдесят с небольшим. Мой отец и в восемьдесят был крепок и бодр. Старый Бёрли еще держится, а ему тоже без малого восемьдесят.

– Она становится все более вздорной, нерешительной и докучливой.

– Она всегда была вздорной, нерешительной и докучливой. Тебе просто слишком мало лет, чтобы это помнить.

– Ты просто очень давно ее не видела. Если бы увидела, заметила бы разницу.

– Так добейся для меня аудиенции. Я – мать самого выдающегося ее подданного. Заставь ее принять меня.

– Я не могу заставить ее что-то сделать. И никто не может. В этом-то и беда.

– Тогда умасли ее. Пусти в ход свое обаяние. Она падка на такие вещи, а ты умеешь это делать, как никто другой.

– Теперь вы льстите мне, – сказал он. – В последнее время она утратила восприимчивость к моему обаянию.

– Когда вернешься из следующего похода, у тебя будет новый шанс завоевать ее благосклонность. Но… – Я покосилась на его бороду, с которой так и не смирилась. – Неужели сегодняшняя карикатура тебя не оскорбила? По-моему, со стороны Уилла это просто преступление.

– Он работает на публику, – пожал плечами Роберт. – Он знает, чего люди хотят, что у них в головах. Среди простого народа только обо мне и разговоров, вот он и вставил меня в свою пьесу.

Да что ж он такой непонятливый?

– Эта пьеса выставляет тебя интриганом, стремящимся угодить и нашим и вашим, – сказала я. – Низким человеком с дурными мотивами. Думаешь, до королевы это не дойдет? И не подтвердит ее самые худшие подозрения на твой счет?

Роберт рассмеялся:

– Пьеса есть пьеса. Они предназначены исключительно для развлечения и ничего не значат. – Он поднялся. – Поскольку это так вас беспокоит, хотите взглянуть на мой экземпляр?

В ту ночь в скудном желтом свете трех свечей я корпела над пьесой. Читалась она нелегко, но я была полна решимости. Вникнуть в каждое слово произведения, очерняющего моего сына, было моим материнским долгом.

Едва ли не все в ней указывало на него. Этого попросту невозможно было не замечать. К тому же там оказалась сцена, которой в спектакле не было. В ней Ричард отрекался от короны, передавая ее Болингброку. По всей очевидности, ее сочли слишком вызывающей, чтобы показывать зрителям.

Но почему королева должна решить, что мой сын стремится сместить ее? В пьесе король Ричард несправедливо изгнал Болингброка – не только от двора, но и из страны, – а также конфисковал его земли и имущество, тем самым дав тому повод восстать против него с оружием в руках. В случае Роберта дело обстояло ровно наоборот. Королева приблизила его к себе и осыпала подарками, которые, как отметил Бэкон, не соответствовали его заслугам. Она была для него источником благ. Роберт стоял под их низвергающимися каскадами и впитывал их сияющие капли.

Чем дальше я читала, тем больше кипятилась. Уилл написал все это специально, чтобы заронить в душу королевы подозрения против Роберта. Видит Бог, для этого ей требовалось всего ничего. Почему он ополчился против своего бывшего друга? И неужели он не понимал, что после королевы Роберт был самым могущественным врагом, какого только можно себе нажить?

Я читала, не в силах оторваться, пока небо в восточном окне не начало золотиться, сделав тусклые свечи ненужными. Порой из-за красоты слов я забывала об их яде, но запрещала себе поддаваться. То обстоятельство, что стихи намертво отпечатывались в памяти без малейших усилий с моей стороны, делало сопротивление затеей еще более безнадежной: они были как вещество, которое красит пальцы при малейшем прикосновении.

Я вся кипела от гнева, и этот гнев затмевал собой неимоверную усталость, камнем лежащую на дне моей души. В противном случае я никогда бы не отправилась к Уиллу, как только достаточно рассвело. У меня хватало ума не доверять подобных вещей бумаге, так что надо было идти к нему лично. Отдохнув и хорошенько все взвесив, я обуздала бы свои чувства и поступила так, как подсказывала мне осторожность: никуда не пошла бы.

Он жил в районе, носившем название Бишопсгейт. О, я следила за его перемещениями, не в силах заставить себя вычеркнуть из памяти сам факт его существования. Я даже знала, где он квартировал – в скромных меблированных комнатках над портняжной мастерской. Я похвалила себя за предусмотрительность, благодаря которой выведала эти сведения, как бы ненароком задавая правильные вопросы Саутгемптону и Роберту.

Накинув легкий летний плащ, у которого тем не менее имелся глубокий капюшон, я в сопровождении самого доверенного моего лакея двинулась по лондонским улицам. Носилки привлекли бы слишком много внимания, поэтому мне пришлось прокладывать себе дорогу сквозь толпы людей, выбирая самый короткий путь и при этом еще следя за тем, чтобы не ступить ненароком в лужу или в кучу отбросов. К несчастью, Бишопсгейт находился на другом конце города, а это означало необходимость пробираться через людный птичий и скотный рынок в Чипсайде и толкотню вокруг Королевской биржи. Наконец я очутилась на Бишопсгейт-стрит с ее лавками и тавернами. Оставалось отыскать нужный дом. Я так гордилась, что не сделала ни одной попытки найти его, но сейчас жалела, что не знаю, куда идти. Спрашивать у людей не хотелось, но пришлось. Вскоре я отыскала витрину: ничем не примечательная лавчонка, как тысячи других. Внутри склонились над ящичком с пуговицами портной с подмастерьем. Когда я вошла, они вскинули головы и принялись поедать глазами мой плащ. Однако, едва стоило спросить, где я могу найти мастера Шекспира, лица у обоих вытянулись. Они-то надеялись получить хорошие деньги за пошив другого плаща наподобие того, что был на мне. Наверху, на четвертом этаже.

Домишка был темный и тесный, как панцирь улитки. Когда я двинулась по лестнице, придерживая юбки, локти мои задевали стены по обе стороны. На площадке второго этажа сквозь крохотное мутное окошко еле пробивался свет. На третьем