Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

ни слезинки в комнате сурового Валериана Ивановича — а ещё она считала ниже своего достоинства долго спорить и торговаться.

Она всё-таки взяла деньги, хотя руки её и дрожали, расписалась о получении и поблагодарила ростовщика. Дорошкевич, не меняя назидательного тона, напомнил о сроках выкупа и пожелал посетительнице «полнейшего здравия и благополучия».

Когда же она вышла, совсем завечерело. Теперь, сквозь мглу и снегопад, даме предстояло добраться до того места, которое в последние месяцы стало для неё домом. Идти надо было далеко. В задумчивости она отправилась было пешком, но не прошла и четверти часа, как совершенно утомилась и запыхалась: пробираться в её скромных ботиночках по рыхлому снегу оказалось слишком трудно. Калинкина окликнула извозчика — тот помог ей взобраться в сани и даже предложил накрыться потёртой меховой полостью.

Дама сошла на Средней Колтовской, что располагалась на Петербургской стороне, неподалёку от реки Ждановки. Здесь были узкие, тихие улочки с деревянной мостовой, семейные домики с небольшими садиками, собственными цветниками и палисадниками — а вот доходных, многоэтажных домов, напротив, в этом месте отродясь не бывало. Калинкина, порядком измученная путешествием, постучала в один из таких ладных, в пять окошек, домиков с мезонином. Однако по сравнению с другими, этот дом был даже несколько больше и значительнее на вид. Наворотная дощечка гласила, что там проживала вдова коллежского секретаря Аграфена Павловна Лялина.

Дверь отворилась, прежде чем госпожа Калинкина успела поднять руку и постучать. Появилась сама хозяйка: высокая, стройная женщина лет сорока, с прямой спиной и тонкими руками, очень изящно сложенная. Одевалась она весьма просто, но со вкусом, и походила гораздо более на представительницу обедневшего дворянского рода, нежели на мещанку. Её белокурые волосы были уложены в высокую причёску, волосок к волоску, кожа, несмотря на возраст, оставалась ещё вполне гладкой, тонкие губы часто улыбались, а большие серые глаза слегка щурились: Аграфена Павловна была близорука.

— Вот и вы, моя хорошая! Неужели всё-таки отправились туда? Зачем же утруждаться, да ещё в такую погоду?! Я бы подождала с оплатой…

— Нет, Аграфена Павловна, даже не говорите! Я не стану жить в долг! — ответила госпожа Калинкина, позволяя увлечь себя в небольшую, чистенькую комнату, представлявшую собой отличный образец мещанской гостиной. Пианино, вязанные салфеточки, бесчисленные безделушки составляли, видимо, особую гордость хозяйки дома.

— А то дело, о котором вы упоминали? — осведомилась Аграфена Павловна.

Постоялица на мгновение смутилась.

— Я… Я пока не хотела бы…

— О, не беспокойтесь, дорогая Анна Алексеевна! Я вовсе не собираюсь выпытывать ваши тайны — просто-напросто мне очень хочется помочь вам!

Однако госпожа Калинкина опустила глаза и ни прибавила ни слова. Хозяйка дома несколько мгновений испытующе наблюдала за ней, а потом, как ни в чём не бывало, позвала к столу. Перед ужином постоялица направилась в предназначенную ей комнату, чтобы переодеться.

***

В маленькой, опрятной и скромной комнатке наверху, где стояла узкая кровать, небольшое трюмо, несколько стульев и платяной шкаф, госпожа Калинкина в изнеможении прилегла на постель, глядя перед собой остановившимися глазами. Эта чужая убогая комната, чужие люди, любезная, но любопытная хозяйка, безденежье, унижения от ростовщика, которые ей приходилось испытывать… Да ещё постоянный страх неизвестности! «Ах, папенька, папенька! Такой ли жизни вы хотели для меня? Если бы вы знали, к чему приведёт замужество, которое казалось вам такой удачей!»

Анне было сложно вспоминать про тот вечер, когда они с князем Полоцким едва не сделались близки. Она так до конца и не поняла, что между ними произошло: слишком ей не хватало опыта в общении с мужчинами. Полоцкий сказал, что любит другую, стало быть, не может изменить! Но их страстные объятия, его ласки!.. До сих пор Анну бросало в дрожь, когда она думала об этом. В ночь нападения разбойников она в угаре решила, что Вацлав Брониславович любит её больше жизни, но и тут её постигло разочарование. Он отверг её, отверг после того, как она сама к нему пришла.

Но тогда Анна даже не успела почувствовать себя вконец униженной или несчастной: она слишком устала, слишком была измучена. В тот вечер она просто уснула мёртвым сном, будучи не в силах ничего переживать — помнила только, что Полоцкий, кажется, закутал её в тёплое покрывало и уложил в постель, сам же бесшумно растворился во мраке своей неприветливой, пустынной квартиры.

Когда Анна очнулась, она увидела над собой маленькой окошко, в котором неторопливо мелькали пятна фонарей. Она находилась в удобном дормезе, который, мягко покачиваясь двигался куда-то по ночным улицам. Неужели её куда-то везли?!

Её окатило волной страха — первая мысль была о муже, графе Левашёве, который прознал, где она и каким-то образом забрал от князя Полоцкого. Графиня уже готова была кричать что было сил, звать на помощь — но тут карета притормозила, свет очередного фонаря упал на жестковатое ложе, и Анна увидела рядом с собой бумагу, которую вначале не заметила.

«Милая Анна Алексеевна, почтительно уведомляю вас, что нашу следующую встречу придётся отложить. Уверяю, что вы в полной безопасности, никто из ваших родственников не узнает о вашем местонахождении, пока вы сами того не пожелаете. Мой Данила доставит вас в имение, где вы получите всё, что потребуется, чтобы чувствовать себя там удобно. Вам предоставят столько прислуги, сколько нужно, каждое ваше желание будет исполнено. Прошу меня простить за внезапное исчезновение, а особенно — за моё недостойное поведение вчера вечером. Свой поспешный отъезд извиняю нежеланием смущать вас и причинять вам хотя бы малейшее неудобство. Надеюсь, в скором времени смогу выразить моё глубочайшее к вам почтение.

Искренне преданный вам князь Полоцкий».

Почтение! Анна смяла это сухое, невыразительное письмо в кулаке. Уж не опасается ли князь, что она станет вешаться ему на шею и молить о любви?! Она почувствовала, как краска гнева и стыда залила ей щёки. Значит, князь Полоцкий просто-напросто сбежал, лишь бы не пришлось видеть Анну и разговаривать с ней при свете дня?

Тут карета вновь мягко тронулась с места; Анну вдруг пробрала дрожь. А куда это её, собственно, повезли? Далеко ли от Петербурга? Князь не написал, где находится это самое имение, как оно называется: она не знала даже в какую сторону они направились! И этот Данила — на вид такой простодушный деревенский парнишка, а взгляд временами делается острый, холодный, почти как у самого князя! Полоцкий сказал ещё, что полностью ему доверяет…

Анна снова развернула письмо и перечитала. Она не знала почерка Вацлава Брониславовича, не ведала, куда сейчас едет, понятия не имела,