Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

здания, сверилась по номерам, далеко ли ещё идти. Ей нужен был дом, где в одной из квартир можно было получить денежную ссуду под залог золотых, серебряных и прочих ценных вещей. Заклады принимались начиная с восьми часов утра, а так как, по зимнему времени, уже в пятом часу начинало темнеть, женщина торопилась. Спотыкаясь в снегу, она пробралась по узкой тропинке к трёхэтажному, тёмно-серому дому, что показался ей ещё более угрюмым, чем его собратья.

Она постояла ещё немного, собираясь с духом. Деньги были очень нужны. И даже если сегодня задуманное ею предприятие увенчалось бы успехом — неизвестно, что из этого могло выйти впоследствии. Она была должна хозяйке квартиры, где нанимала комнату. Та была вовсе не сурова, но позволять жить себе жить в долг дама не намеревалась. И так дела шли хуже некуда.

Беспечные дворники оставили участок перед домом совсем нерасчищенным — тропинка, что вела к парадной лестнице была столь узка, что в ботинки женщины набралось порядочно снегу, пока она, наконец, доковыляла до двери.

На лестнице было полутемно; отворил сам хозяин. Это был мужчина средних лет, высокий, весьма полный, со строго поджатыми губами, тщательно подстриженными усами и бакенбардами, в опрятном сюртуке. Медная табличка на двери оповещала посетителей, что звался он господином Дорошкевичем В. И.

Дорошкевич важно и сухо кивнул, пропустил гостью в идеально прибранную приёмную комнату — и тут только, при скудном свете угасающего дня узнал посетительницу.

— А, это вы, госпожа Калинкина! Надеюсь, пребываете в добром здравии?

— Да… Я заклад принесла, — ответила дама, названная Калинкиной.

— Как так, опять заклад? — с досадой вопросил он. — Так ведь ваши прежние заклады всё ещё не выкуплены — и вы же просили меня их не продавать! Помилуйте, как же я теперь могу иметь с вами дела? Я, знаете, во всём люблю порядок, а то, что же-с?

— Да… Всё так… — робко произнесла дама. — Мне, Валериан Иванович, больше не к кому пойти. Мне вас только и рекомендовали, а больше я никого не знаю…

— Могли бы отправиться в ломбард, что рядом с Гостиным двором, — равнодушно посоветовал ростовщик. — Там и дадут вам больше.

На лице Калинкиной изобразился испуг.

— Рядом с Гостиным двором? Ах нет, нет! Туда никак нельзя! — воскликнула она.

Дорошкевич пожал своими жирными плечами.

— Не знаю, право, на что вы рассчитываете, — произнёс он. — Я вещь, разумеется, приму-с… Но ваши прежние заклады, стало быть, держать уж более не буду-с. Не обессудьте-с.

Посетительница огляделась с тоской. Она всё ещё как бы не понимала до конца, что это происходит именно с ней, да не во сне, а наяву. У неё в глазах светилась какая-то неясная надежда — вдруг её дела как-то да образуются?

— Валериан Иванович, — проговорила она умоляюще, — мне теперь денег надо… Очень! А крест я выкуплю, клянусь! Не продавайте, Христом-Богом прошу — он мне от папеньки ещё достался!

Говоря это, посетительница подошла совсем близко к Дорошкевичу, так что тот, не теряя достоинства, немного попятился.

— Вы, сударыня, ежели рассчитываете своею красотой меня растрогать — напрасно-с! — Он наставительно помахал пальцем перед её лицом. — Всякий знает, что Дорошкевич дела ведёт с толком-с! И не слезами, не обещаниями меня не проймёшь!

Калинкина почувствовала, что он был прав: ростовщик возвышался перед ней, точно огромная каменная глыба — проще было бы растрогать фонарный столб, чем его. Она вся поникла, отвернулась и, казалось, готова была уже выйти из комнаты, но одумалась и дрожащими руками расстегнула ридикюль.

— Вот оно, последнее, — упавшим голосом произнесли она, протягивая ростовщику золотой крест на цепочке.

Это, правду говоря, была не последняя её драгоценность. Первым в шкап ростовщика отправилось за бесценок обручальное кольцо, наименее дорогая для дамы вещь. Потом — серьги с рубинами. Она пыталась откладывать деньги, беречь их, но никак не выходило. Помимо рубиновых серёжек и отцовского креста, она владела ещё изящным золотым браслетом, украшенном тремя жемчужинками. Но посетительница ни за что не рассталась бы с этой вещицей, так как браслет был ей особенно дорог — насколько она знала, отец подарил маменьке этот браслет в день рождения их единственной дочери — её самой.

Дорошкевич опытной рукой ощупал драгоценность, поднёс к глазам: крест был небольшим, но золото явно чистое, без обмана.

— Ну, что же… Тридцать рублей вам можно тотчас получить, коли изволите-с.

— Как так, только тридцать? — вскрикнула Калинкина. — Да ведь он в лавке все восемьдесят стоит! Побойтесь Бога, Валериан Иванович!

— Как же, вы ведь и прежние заклады выкупать не спешите? А я в долг уж всяко не раздаю! Жить-то на что-то нужно? И проценты вперёд, только так-с!

Выяснилось, что бедной даме приходилось получить всего двадцать восемь рублей за отцовский крест, коли прибавить проценты. Она стояла, опустив голову: снова, как и много раз до этого, ей почудилось, что всё это происходит не по-настоящему, а в каком-то дурном сне. Ведь не могло же всё это — безденежье, квартира, хозяйка, ростовщик и заклады — случиться именно с ней!

Валериан Иванович же, подобно многим своим товарищам по ремеслу, давно уже выучился безошибочно угадывать, только увидев посетителя, кто перед ним и как можно обойтись с человеком к наивыгоднейшей для себя пользе. Эту даму, называемую Калинкиной Анной Алексеевной, к нему направила добрая приятельница, пользуясь полной и совершенной наивностью молодой «барыньки». Ту следовало как можно сильнее «ощипать», пока дамочка не начала разбираться, что к чему. Дорошкевич, впрочем, и без подсказок приятельницы полностью угадал бы, какого рода посетительница перед ним. Явно родилась в прекрасной семье, выросла в неге и холе, жизни не знает, привыкла, что деньги появляются из кошелька, как только в них возникнет надобность. Прежняя её судьба была сокрыта завесой тайны, однако Валериан Иванович предполагал, что барынька либо стала жертвой какого-нибудь лихого проезжего гусара, увезшего её из отчего дома, либо сбежала от мужа. То и другое он встречал весьма часто у своих клиенток из хорошего общества.

Печальная судьба такой бедняжки тоже была частенько предопределена, особенно ежели та была молода и хороша собой. Хотя, бывало и так, что обманутый муж или разгневанный отец всё-таки забирал несчастную жертву в родное гнездо. Хуже всего приходилось тем, у кого, помимо прочего, на руках ещё оказывался младенец, прижитый от ветреного bel-ami. Таких детей чаще всего приходилось подбрасывать к дверям приютов или отдавать на воспитание, платить за которое жертве обстоятельств было обычно нечем.

Нынешняя посетительница, однако, держалась по сравнению с другими даже с каким-то мужеством. Она ни разу не пролила