Тавриз туманный - Мамед Ордубади

- Дорогой друг, почему ты стоишь здесь? - ласково спросил знакомый голос, от которого я окончательно пришел в себя.

- Мне плохо! Я нездоров! - пробормотал я.

- О, я прекрасно понимаю тебя, - шепнула мне мисс Ганна и, подведя к фаэтону, усадила рядом с собой.

Мы ехали в закрытом экипаже и не видели всего происходившего на улицах. До нас доносились лишь непрерывные вопли и стенания.

"Какая польза утирать мне слезы? Найди средство, чтобы не сочилась кровь из сердца", - процитировал я в то время, как мисс Ганна своим надушенным платком вытирала мои слезы.

- Я знаю, что тебе тяжело видеть эти ужасы, - сказала она, - ведь это твоя родина. И все же вам надо терпеливо перенести это. Не терзай же себя Иран вынужден принести жертвы. И эти жертвы заставят подняться народ и объединиться вокруг революции.

Когда мы приехали к мисс Ганне, она протянула мне двадцать пять охранных удостоверений.

- Раздай их знакомым, я достану еще. Я - друг иранцам.

Затем она прочла мне ноту, посланную русским консулом американскому. В этой ноте царский консул давал объяснения по поводу приговоренных к казни тавризцев.

"Лица, поправшие международные законы, нарушившие безопасность иностранцев и организовавшие нападение на русских солдат, которые явились в Тавриз с согласия великих держав для водворения мира и порядка, будут преданы казни. Список приговоренных будет сообщен господину консулу дополнительно"*.

______________ * До нас дошло лишь краткое содержание ноты. Поэтому даты и подпись в приведенном тексте отсутствуют. (Примечание автора).

Мне не хотелось уходить, да и незачем было идти; все эти дни протекали у меня без всякого плана и порядка. Поэтому мы долго беседовали с мисс Ганной, которая делала все, чтобы эти часы были приятными.

Наконец, к девяти вечера я вышел от американки и вернулся домой.

Гусейн-Али-ами, сидя во дворе, по обыкновению ковырял в своей трубке и бранился с Сария-халой.

- Вас ждут у ханум, - сказал он мне.

Я пошел к Нине.

Оказалось, что вернувшись из консульства, Нина почувствовала себя плохо и упала в обморок. Собравшиеся в ее спальне сидели словно на похоронах. Ослабевшая Нина спала беспокойным сном.

Тахмина-ханум и ее дочери тихо всхлипывали. Мешади-Кязим-ага и Алекпер сидели удрученные болезнью Нины.

Подавляя свое волнение, я решил пойти за врачом консульства. Пока мы советовались по этому поводу, Нина, слышавшая сквозь сон наш разговор, подняла руку и покачала ею. Все мы были очень рады. Санубэр и Тохве наклонились над ней. Нина обняла их и несколько мгновений молча гладила их волосы.

- Не беспокойтесь, все прошло, - прошептала она наконец. - Мне только стало дурно. Дайте мне воды.

Она отпила воды и подозвала меня.

Она обвела глазами присутствующих и остановила взгляд на мне. Я взял ее руку и стал гладить.

События последних дней тяжело потрясли Нину, и она с большим трудом приходила в себя.

Как я мог, глядя на Нину, подобно другим мужчинам, обвинять женщин в слабости и невыносливости, если сам дважды находился на грани безумия: один раз у американки я едва не покончил самоубийством, а другой раз был близок к обмороку, когда меня спасла мисс Ганна.

Нина опровергла все существующие на этот счет ложные взгляды. Она оказалась более стойкой, более выносливой, чем я, чем многие из мужчин.

- Едва ли мы сможем сегодня угостить вас; вероятно, Тахмина-ханум была занята мной и ничего не приготовила, - сказала она, садясь в постели.

- Нет, все готово, - возразила Тахмина-ханум. - Ты с утра ничего не ела. Теперь с гостями и ты что-нибудь скушаешь?

В знак согласия Нина молча кивнула головой. Стол был накрыт тут же в спальне.

- Хорошо, что все живы и здоровы, - вздохнув всей грудью, сказала Нина. - Вот не пойму только, что с Асадом?

Еще не приступили к ужину, когда раздался стук в дверь. В комнату вошел Тутунчи-оглы, неся большую корзину.

Мы все удивились его смелости. Выйти на улицу в полночь, даже имея пропуск, было далеко не безопасно. Опустив корзину на пол, он разделся.

- Как ты вышел из дому в такой поздний час, Асад! - спросил я его с упреком.

- У меня есть пропуск. Кого же и чего мне бояться? Жизнь моя ведь не дороже жизни сестры!

- А кто тебе сказал о болезни Нины?

- Гасан-ага. Он не мог оставить дом. А мне за свой дом беспокоиться нечего, там, кроме старушки-матери, никого нет.

- А что в корзине? - спросила Нина.

- Виноград, зимние персики, айва и еще арбуз. Это твоя доля. Я все боялся, что со мной что-нибудь случится и я не сумею принести. А мать говорит: "Нина-ханум больна, фрукты утоляют жажду: возьми, пусть отведает".

Никогда не видел я Нину такой счастливой и ласковой, как в эту ночь.

- Спасибо, братец! - сказала она и, подозвав Тутунчи-оглы, поцеловала его в щеку. - Я всей душой сроднилась с вами и никогда не покину вас.

Когда мы кончили ужинать, было два часа ночи. Если бы даже можно было оставить Нину одну, мы все равно не могли уйти домой, так как было опасно.

- Сегодня я не выпущу вас отсюда, и сама не лягу, - сказала Нина.

- Ну, раз мы вынуждены оставаться здесь, то надо найти занимательную тему для разговора, чтобы время прошло незаметно, - предложил я присутствующим - Согласны?

- Пусть Мешади-Кязим-ага расскажет что-нибудь из своей жизни, из своей революционной деятельности, - предложила Нина.

Мешади-Кязим-ага заерзал на стуле.

- Сестра моя, что я могу рассказать о себе? Правда, я революционер, но ведь я же купец. А коммерческие разговоры будут не интересны присутствующим. Хотя наш Абульгасан-бек великолепно знает все коммерческие уловки и несколько раз помог мне ловко обставить американцев; на этом мы с ним кое-что заработали, и революции от этого перепала небольшая толика. Тем не менее надо мной станут смеяться. Нина-ханум, голубушка, прошу вас, не настаивайте.

- Да, но разве вы не можете рассказать о революции? - не отставала Нина.

- Почему это не могу? Разве я не принимал в ней участия?

- Вот об этом я и прошу. Я хочу знать, какое участие принимали вы в революции. Что может быть интереснее этого? Рассказывайте же! Как же вы участвовали в ней?

- Ну, так... - Мешади-Кязим-ага остановился и, смущенно потирая руки, стал оглядывать нас.

Я великолепно понимал его. Нина затронула самый щекотливый для него вопрос. Ей хотелось понять, как и с какой целью пришел к революции коммерсант, а Мешади-Кязим-ага не желал раскрывать этого, обнаруживать свое подлинное лицо.

- Как это - "ну так"? - спросила Нина.

- Ну, очень просто, так вот. Ну, я революционер...

- Принимали ли вы участие в революции? Будете ли принимать в дальнейшем?

- И будем и не будем, а как же?

Мы рассмеялись над уклончивостью ответов Мешади-Кязим-аги. Но как он ни старался уклониться, Нина вынудила его начать рассказ.

- Я прошу, чтобы вы рассказали, как и почему вы приняли участие в революционном движении

- Участвовали и будем участвовать. Да и как было не участвовать? Участвовали. Но говорю не за глаза, а в лицо Абульгасан-беку. Раз даже, переодевшись, я отправился в окопы. Забрал с собой винтовку и все прочее, когда же товарищ метнул бомбу, я растерялся, но превозмог себя и остался. Потом товарищ сам предложил мне отправиться домой, дескать, придут гости, надо приготовиться к встрече. Я и ушел. Все же аллах свидетель, что за революцию я готов отдать и жизнь и состояние и буду счастлив, если революционеры согласятся принять мой скромный дар.

Мешади-Кязим умолк, думая, что Нина довольствуется этим.

- Вы оказали революции немалые услуги, - сказал я. - Вы купец-революционер и не похожи на других. Когда революция нуждалась в средствах, вы не жалели своих денег. И даже, когда к вам не обращались, вы предлагали свою помощь. Другие же поступили совсем не так. Люди, бывшие в стократ богаче вас, предпочитали переходить в лагерь контрреволюции, лишь бы не дать революции пяти копеек. Все это мы знаем, и это - большая заслуга, но этим не исчерпывается ваша революционная деятельность. Есть же причина, влекущая вас в ряды революционеров. Об этой-то причине и спрашивает Нина

Невестки Мешади-Кязим-аги, Санубэр и Тохве, став одна справа от него, а другая слева, также стали настаивать, чтобы он ответил на вопрос Нины.

Видя, что большинство ждет его объяснений, Мешади-Кязим-ага повернулся ко мне.

- Как прикажете, продолжать или нет? Будет ли уместно?

- Очень даже. Раз вы включились в революцию, почему не рассказать о ваших мотивах? Все равно Нина не отстанет от вас.

Мешади-Кязим-ага приготовился говорить. Вопрос этот интересовал меня, пожалуй, не меньше Нины Ответ нашего друга дал бы возможность провести параллель между русскими и иранскими капиталистами. Без сомнения, в психологии царских капиталистов, бывших господами положения, и капиталистов Тавриза, находившихся в колониальной зависимости, разница существовала.