Пеллико С. Мои темницы. Штильгебауер Э. Пурпур. Ситон-Мерримен Г. В бархатных когтях - Сильвио Пеллико

Эвазио Мон быстро сообразил положение вещей и с заранее приготовленной улыбкой обратился к Сарриону:

— Вы хотели меня видеть?

— Я хочу взять отсюда Хуаниту де Модженте и притом как можно скорее, — шепотом отвечал Саррион. — Нам не хотелось бы нарушать службу.

— По какому же праву, друг мой? — спросил Мон, сладко улыбаясь.

— А вот спросите об этом моего сына.

Мон, не говоря ни слова, повернулся к Марко. Тот поднес к самым его глазам удостоверение о своем браке, подписанное самим епископом.

Мон покачал головой, словно это его сильно огорчило, и, продолжая мягко улыбаться, сказал:

— Это не имеет законной силы, друг мой.

Но, взглянув на лицо Марко, он сразу почувствовал, что ему лучше попробовать разубедить каменную стену, чем его.

Служба продолжалась своим чередом, и с хор лились голоса, поднимаясь и опускаясь, словно морские волны. Служба была простая, лишенная тех театральных эффектов, которые были введены церковью потом, для укрепления слабых душ.

Хуанита оглянулась и увидела, что Мон со сладкой улыбкой на губах стоит на коленях между двумя мрачными фигурами, которые высились по обеим его сторонам, и ей стало смешно.

Наконец Мон встал с колен и остановился в нерешительности. Марко указал ему рукою на Хуаниту. Служба прервалась сама собой, и воцарилось молчание, прерываемое только рыданиями девушки, стоявшей на коленях возле Хуаниты.

Опять громко заиграл орган. Мон вдруг ожил и, подойдя к Хуаните, дотронулся до ее плеча и сделал ей знак идти за ним. Оба священника у алтаря делали вид, что они ничего не знают. Сестра Тереза, погруженная в молитву, смотрела прямо перед собой. Служба возобновилась.

Под предводительством Сарриона все двинулись из церкви в коридор. Хуанита, взглянув на Марко, молча кивнула ему головой на Мона и сделала вслед ему веселую гримасу. Марко тихо шел сзади нее.

Выйдя в коридор, Мон устремил пристальный взор сначала на Хуаниту, потом на Марко: его разбирала досада.

— Это не имеет законной силы, — тихо повторял он, — без особого разрешения.

В ответ Марко вручил ему вторую бумагу, внизу которой виднелась круглая печать Ватикана. Это было обычное разрешение на вступление в брак несовершеннолетней.

— Очень рад, очень рад, — забормотал Мон, заглядывая в бумагу.

Саррион повел всех дальше по коридору. Монах все еще ожидал на изъеденной червями скамейке, прислонившись к стене и закрыв голову руками.

— Он немного ушибся, — просто сказал Марко. — Он вздумал преградить нам путь.

Мон проводил их до входной двери. Потом, ни слова не говоря, он крепко запер ее за ними и вернулся назад в церковь, раздумывая по дороге о том, какие мелкие факты дают иногда истории народа совсем другой оборот. Ибо, выдержи монах нападение Саррионов, будь в двери такая же решетка, как на улице de la Merced, дон Карлос Бурбонский, может быть, надел бы на себя корону Испании.

XIX

Кузина Пелигрос

Хуанита была одета в обыкновенную форму воспитанниц монашеской школы: на ней было черное платье и черная мантилья. Поэтому она пошла по улице, не привлекая к себе внимания.

Щеки ее пылали, а глаза блестели от возбуждения. Она шла под руку с Саррионом.

— Как хорошо, что вы пришли, — сказала она. — Я знала, что могу положиться на вас и ничего не боялась.

Саррион улыбнулся и взглянул на Марко, которому пришлось преодолеть все препятствия и который теперь спокойно шел рядом с нею, стараясь закрывать платком разбитую губу.

Хуанита шла между ними и взяла их обоих под руку.

— Вот так, — говорила она со смехом. — Теперь я от всего в безопасности, от всего решительно. Не правда ли?

— Конечно.

Хуанита шла между Саррионами, едва касаясь ногами земли.

— Что ты так смотришь на меня? — вдруг спросила она Марко.

— Ты как будто выросла?

— Конечно, выросла, — серьезно отвечала она.

Она остановилась и вытянулась во весь рост.

— Я на целый вершок выше, чем Милагрос, но она толстеет не по дням, а по часам. Наши девицы уверяют, что она скоро будет похожа на сестру Терезу, которая так высока, что стоит на коленях, а кажется, будто она на ногах. Эта глупая Милагрос всегда плачет, когда ей говорят это.

— Милагрос хочет стать монахиней? — рассеянно спросил Саррион.

Его мысли были заняты совсем другим.

— Боже сохрани! — вскричала Хуанита. — Она говорит, что она выйдет замуж за военного. Не знаю почему. Она говорит, что ей нравится, когда бьют в барабаны. Я ей, бывало, говорила, чтобы она купила себе барабан и наняла бы себе барабанщика. Она очень богата, знаете. Ведь не стоит из-за этого выходить замуж за военного, а?

— Конечно, не стоит, — отвечал Марко, к которому собственно и был обращен вопрос.

— Барабанный бой может ведь и надоесть. Вот как нам надоедает читать молитвы в школе. Я уверена, что она еще подумает прежде, чем выходить за военного. Мне бы этого не хотелось. Впрочем, я забыла…

И она с лукавым видом опять подхватила под руку Марко.

— Ты знаешь, я и забыла, что мы женаты. Впрочем, я ни капли не раскаиваюсь в этом. Я так рада, так рада, что удалось уйти из этой школы. Я ее ненавижу. Я всегда так боялась, что, несмотря ни на что, они сделают из меня монахиню. Вы и не знаете, что значит чувствовать себя беспомощной и в опасности. От этой мысли просыпаешься ночью и жалеешь, что не умерла.

— Ну, теперь все это миновало и умирать незачем, — успокоил ее Марко.

— Наверно?

— Наверно, наверно.

— И я уже никогда более не вернусь в школу? И они не имеют надо мной никакой власти — ни сестра Тереза, ни сестра Доротея, ни сама мать-настоятельница? Вы знаете, ее зовут всегда «матушка». Мы ненавидим ее. И все это теперь прошло.

— Да, — отвечал Марко.

— Как я рада, что я вышла за тебя замуж, — убежденно объявила Хуанита. — И теперь не надо уже бояться сеньора Мона с его сладкой улыбочкой? — продолжала допрашивать Хуанита.

— Конечно, не надо.

Хуанита вздохнула с облегчением и откинула свою мантилью.

— Он всегда только и говорит «да» и «нет». Но каким-то образом выходит так, что и этого довольно.

Они повернули за угол, где их дожидался экипаж. Это была одна из тех тяжелых карет, которые целыми годами стояли без дела в сарае дома Саррионов и употреблялись только в торжественных случаях. Лошади были из Торре-Гарды, и кучер, и лакей в ливрее приветствовали Хуаниту с той свободой, которая всегда царствует в их краю.

— Это парадный экипаж?

— Да.

— Для чего?

— Для того, чтобы везти тебя домой.

Хуанита быстро впрыгнула в карету и уселась молча. Лакей, захлопнув дверцу, дотронулся рукой до своей шляпы, приветствуя этим не Саррионов, а ее. Хуанита ответила приветливой улыбкой.

— Куда мы едем? — спросила она.

— В дом Саррионов.

— Его отворили после стольких лет? Для кого?

— Для тебя.

Хуанита высунулась из окна, посматривая кругом блестящими глазами. Она не задавала более никаких вопросов, и все доехали до дома Саррионов молча.

Пелигрос уже поджидала их.

Пелигрос приходилась родственницей Саррионам. Казалось, она делала огромное одолжение миру тем, что она существует. За это мир был обязан, в свою очередь, давать ей комфорт и оказывать всяческое уважение.

— Старинные фамилии, — говорила она, — теперь вымирают.

При этих словах она вытягивала вперед руки и складывала их на груди, как бы давая понять, что обществу унывать нечего: она еще существует. От людей, ниже ее стоящих, она требовала полнейшего к себе уважения. Ее руки не могли заняться чем-нибудь и в продолжение одного часа. Она была невежественна и ленива. Но она была светской дамой и притом из рода Саррионов.

Пелигрос проживала обыкновенно в Мадриде в небольшой квартирке, которая представлялась ей центром всей общественной жизни.

— Сюда являются для того, чтобы спросить моего совета в вопросах этикета, — говаривала она.

— Наша Пелигрос, — заметила однажды Хуанита, выслушав целую лекцию о том, как нужно заботиться о своих руках, — отмежевала себе особую область.

— Где и стоит, как пугало, — добавил Марко, не любивший пускаться в разговор.

Такова была особа, ожидавшая приезда Саррионов. Она была вызвана Саррионом из Мадрида и приехала сюда за его счет. Расходы по ее путешествию были немалые. Подобно многим, кому приходится жить на средства других, Пелигрос старалась смягчить горечь чужого хлеба, усердно намазывая его маслом за чужой счет.

Когда карета загрохотала по мощеному двору, Пелигрос, конечно, не вышла навстречу прибывшим. Такой поступок мог бы унизить ее в глазах прислуги, которая, надо ей отдать справедливость, прекрасно видела пустоту, которая таилась в этой важной барыне. Она торжественно уселась в гостиной, сложив руки на коленях, и приготавливалась произнести заранее приготовленное приветствие новоприбывшим. Ей было уже сообщено, что Саррион находит необходимым взять Хуаниту де Модженте из монастырской школы и принять на себя ее опекунство, которое должно было еще раз доказать старинную дружбу между Саррионом и Франциско де Модженте.