Пеллико С. Мои темницы. Штильгебауер Э. Пурпур. Ситон-Мерримен Г. В бархатных когтях - Сильвио Пеллико

Пелигрос приняла близко к сердцу то обстоятельство, что Хуанита, в критический момент жизни, нуждается в хорошем примере. А по ее убеждению, ни один человек в Испании не мог представлять лучшего примера, чем она, сеньорита Пелигрос де Саррион.

Итак, она сидела в гостиной, облаченная в черное шелковое платье и вся пропитанная снисходительностью ко всякому, кто имеет несчастие не принадлежать к роду Саррионов.

Между тем Перро влетел уже в переднюю и приветствовал Хуаниту огромными прыжками, от которых плохо пришлось ее мантилье.

Множество картин и оружия по стенам дворца поразили Хуаниту: она никогда не была в нем внутри.

— Неужели это все Саррионы? — спрашивала она, поглядывая на старинные портреты. — Какая свирепая компания! Вот этот с острым шлемом, это, должно быть, крестоносец. А что это за шлем висит под портретом? В нем большая выбоина. Но он, наверно, ответил на этот удар, как следует? А? Дядя Рамон, как вы думаете?

— По всей вероятности, — отвечал граф.

— Я хотела бы быть Саррионом, — сказала Хуанита, посматривая на оружие загоревшимися глазами.

— Да ты и есть одна из Саррионов, — серьезно заметил граф.

Хуанита остановилась и через плечо взглянула на Марко, который шел сзади и не принимал участия в разговоре.

— Я и забыла, — промолвила она.

И, словно вспомнив о лежащей на ней обязанности, она вздохнула и стала опять подниматься наверх. Увидав застывшую в своем величии Пелигрос, Хуанита сразу развеселилась и бросилась к ней.

— А, Пелигрос, — воскликнула она, хватая ее за обе руки. — Только подумай! Я вырвалась из школы. Нет больше наказаний, нет больше ни арифметики, ни грамматики!

Сеньорина Пелигрос поднялась не спеша, стараясь сохранить свое достоинство, которое, по ее мнению, могло оказывать облагораживающее влияние на мир. Но Хуанита не считала нужным скрывать своего восторга, от которого подвергалась такой опасности мантилья почтенной дамы, и, схватив ее, пустилась танцевать какой-то дикий танец, от которого Пелигрос едва не задохнулась.

— Не нужно больше ходить к ранней обедне в шесть часов утра! — кричала Хуанита, выпустив из своих объятий Пелигрос. — Неужели вы всегда ходите к ранней обедне?

— Нет, — важно отвечала Пелигрос. — Таких вещей не требуется от дамы.

— Слава Богу! В таком случае я не раскаиваюсь, что я уже выросла. Сейчас я сделаю себе настоящую прическу. Дайте мне, пожалуйста, пару булавок.

Она бросилась к мантилье Пелигрос и вытащила из нее пару булавок, несмотря на отчаянное сопротивление бонтонной дамы. Потом она заложила венком на голове свои тяжелые косы, сбросила мантилью и, смеясь, остановилась против Пелигрос.

— Вот я! Совсем взрослая! Выше вас! Она знает нашу шутку? — вдруг обратилась она к Сарриону.

— Нет.

— А вы знаете, что я вышла замуж, — заявила Хуанита, храбро становясь перед Пелигрос.

— За кого же? — вяло спросила хранительница светских приличий.

— Как за кого? За Марко!

В ответ Пелигрос только тяжело вздохнула и закрыла лицо своими белыми руками.

В эту минуту в комнату вошел Марко. Но он не обратил внимание на Пелигрос: ее белые руки играли такую выдающуюся роль в ее повседневной жизни, что они были всегда на виду.

— Твои платья были упакованы как следует в школе, — сказал он, обращаясь к Хуаните. — Сестра Тереза привезла их с собой из Памплоны. Ты найдешь их в своей комнате.

— О, о! — застонала Пелигрос.

— Что такое? В чем дело? — деловито спросил Марко. — Что с ней?

— Я только что сказала ей, что мы поженились, — весело вскричала Хуанита. — Ты, по-видимому, сконфузил ее, упомянув о моих платьях. Этого не надо было делать, Марко.

Пелигрос вдруг поднялась и направилась к двери.

— Я пойду, — сказала она. — Я распоряжусь, чтобы вашу комнату привели в порядок. Никогда еще мне не приходилось быть в таком смешном положении в доме истинного гидальго.

— Зато мы можем быть здесь и счастливы, и веселы. Не так ли? — говорила Хуанита, бегая вокруг нее и стараясь обнять ее прямой, как палка, стан. — Вам нечего здесь конфузиться. Ведь Марко и я — мы поженились только для вида!

Дверь за ними закрылась, едва пропустив последние слова Хуаниты.

— Видишь, — сказал граф сыну, — видишь, она совершенно счастлива.

— Теперь — да, — возразил тот. — Но наступит день, когда она найдет, что это, может быть, и не так.

Вскоре Хуанита вернулась обратно. Саррион был один.

— А где же Марко? — спросила она.

— Он пошел отдохнуть.

— Словно какой-нибудь рабочий.

— Да, словно рабочий. Он не спал всю ночь. Ты была гораздо ближе к монашеству, чем ты думаешь.

Хуанита переменилась в лице. Подойдя к окну, она остановилась перед ним и долго смотрела на улицу.

— Когда мы едем в Торре-Гарду? — вдруг спросила она. — Я терпеть не могу городов и толпу. Я люблю запах ели и терновника.

XX

В Торре-Гарде

Река Волк берет свое начало в вечных снегах Пиренеев. Она течет к зеленой равнине Торре-Гарды среди безлюдного величия наименее известных в Европе гор, отклоняемая туда и сюда в своем скалистом ложе и подкрепляемая то там, то сям шумными ручейками, летящими вниз из каменных ущелий.

Здесь по обеим сторонам реки раскинулась деревушка, а над ней, на возвышенности, окаймленной каштанами и соснами, стоял дом Саррионов. Зимою воздух был насыщен смолистым запахом дыма, шедшим из его труб. Летом теплое дыхание сосен спускалось вниз по горам и смешивалось с более холодным ветром, от которого шевелились кусты терновника.

В самом низу зимой и летом, утром и вечером, днем и ночью неумолчно бурлил Волк, прозванный так за вечное ворчание своих волн, зажатых ущельем в миле от деревни. Обитатели долины могли бы порассказать тысячи случаев о капризном течении своей реки и твердо верили, что ее голос предостерегает всех, кто умеет его понимать, о всяких переменах погоды. Старухи были убеждены, что этот голос говорит и о таких вещах, которые одинаково интересуют и принца, и крестьянина — об удаче и неудаче в человеческом сердце. И в самом деле, река меняла свое настроение, вероятно, без всякой видимой причины: казалась иногда веселой в мрачную погоду и уныло журчала, когда ярко сияло солнце и на деревьях пели птицы.

В ясную летнюю погоду вода в ней делалась иногда на несколько дней густой и желтой. Это значило, что где-нибудь от таяния снега в нее обвалилась земля. Иногда Волк мчал множество всяких обломков, мертвые тела утонувших овец, лисицу, волка, а иной раз и горного медведя. Это показывало, что лавиной в него снесло какой-нибудь горный лес. Многим приходилось видать в реке столы, стулья, иногда крышу дома, бревна, застревавшие потом между быками старого моста пониже деревни.

В Торре-Гарде говорили в шутку, что Волк — роялист, ибо в первую карлистскую войну он сражался за королеву Христину, поглотив целую роту инсургентов в том месте, где, казалось, ребенок мог совершенно безопасно перейти вброд, но на самом деле не мог бы переправиться на другой берег ни один всадник.

Дом Саррионов в Торре-Гарде не отличался особой стариной, хотя, несомненно, стоял на том месте, где была когда-то древняя сторожевая башня. Он был построен во дни Фердинанда VII, когда французская архитектура покорила весь мир. То был длинный, низкий дом в два этажа. Каждая комната нижнего этажа выходила окнами на террасу с фонтаном, по бокам которого стояли серые каменные урны, местами обросшие мхом.

Каждая комната верхнего этажа выходила окнами на широкий балкон, шедший вдоль всего дома и защищенный от дождя и полуденного солнца далеко выступающим навесом. Дом был построен из серого камня, которым так богаты склоны Пиренеев и который пластами лежит в горных долинах. Остроконечные башенки по углам дома были покрыты зеленой черепицей, которую так любили мавры. Ветер, снег и дождь окрасили всю Торре-Гарду в серо-зеленый цвет, на фоне которого резко выделялись четыре кипариса, прямо стоявшие на террасе, словно часовые, наблюдающие за долиной.

За домом поднимался поросший соснами склон горы, где снег долго лежал летом. А над этим склоном высились скалы и крутые обрывы, оставшиеся после сползших вниз камней. В самом верху сиял, как корона, вечный снег.

Сильный голос можно было услышать с террасы дома и в долине, где рос и вызревал табак, и на высотах, где не было никакой растительности. Дом, казалось, висел между небом и землей. В течение трех месяцев оставались заколоченными его зеленые ставни, как вдруг в один прекрасный день деревенские обитатели, подняв взор кверху, увидели, что окна открыты и в доме появилось движение.

У Саррионов было немало дел, которые задерживали их в Сарагосе, и Хуаните пришлось довольно долго ждать, пока исполнится ее желание дышать опять запахом сосны и терновника.