Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3 - Агата Кристи

этого окна и спускался вниз по магнолии. Этот свой способ покидать дом и проникать в него он хранил в тайне. Мама об этом ничего не знала.

— Родители многого не знают! На эту тему можно написать целую книгу. Но если вы задумали покончить с собой, Хестер, лучше просто спрыгнуть со смотровой площадки у беседки.

— Которая у реки над обрывом? Да, а внизу чертовски острые скалы!

— Беда в том, Хестер, что вы слишком мелодраматичны. Большинство людей удовлетворяется газовой плитой, всовывая голову в духовку, или приличной дозой снотворного.

— Я рада, что вы здесь! — неожиданно воскликнула Хестер. — Вы не прочь кое о чем побеседовать, а?

— Разумеется, делать мне сегодня нечего. Пойдемте ко мне и обстоятельно обо всем потолкуем. — Заметив ее нерешительность, Филип добавил: — Мэри внизу, она решила своими собственными ручками приготовить мне изысканную утреннюю бурду.

— Мэри многого не понимает, — сказала Хестер.

— Да, — согласился Филип. — Мэри ничего не понимает.

Филип покатился в коляске по коридору, Хестер шла рядом. Она раскрыла дверь. Он въехал в комнату, а Хестер последовала за ним.

— Но вы понятливый, — сказала она. — С чего бы?

— Знаете, наступает такое время, когда о многом приходится задумываться… Для меня оно наступило, когда со мной случилось несчастье и я понял, что на всю жизнь останусь калекой…

— Да, — сочувственно промолвила Хестер, — это, должно быть, ужасно. Вы ведь летчик? Летали?

— Над всем миром и очень высоко, словно чайный поднос, который забросили в небо, — улыбнулся Филип.

— Мне, право, неловко. Нет, в самом деле. Нужно думать, когда говоришь, и быть более деликатной.

— Слава богу, что вы этого не делаете. Но как бы то ни было, когда этот период отчаяния остается позади, привыкаешь ко всему. Это относится и к вам, Хестер, хотя в данный момент вы этого не понимаете. Но однажды вы поймете, если не совершите до этого страшной, непростительной глупости. Теперь к делу. Расскажите-ка мне, что вас тревожит. Полагаю, размолвка с вашим приятелем, весьма серьезным молодым доктором. Так?

— Это не размолвка. Это значительно хуже.

— Все будет хорошо.

— Нет, не будет. Никогда не будет.

— Вы так категоричны в своих суждениях. Все у вас черное или белое, не так ли, Хестер? Полутона отсутствуют.

— Ничего не могу поделать, я с детства такая. Думала, все у меня получится, хотелось, чтоб получилось, а выходило вверх тормашками. Хотела жить, как мне хочется, кем-то стать, обрести профессию, но ничего хорошего не получилось. Не везло мне. Часто подумывала о самоубийстве, уже с четырнадцати лет.

Филип с интересом наблюдал за ней. Потом произнес спокойным, деловым тоном:

— Многие юные создания в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет легко расстаются с жизнью. В этом возрасте часто теряется представление об истинной мере вещей. Школьники накладывают на себя руки из боязни не выдержать экзаменов, а девочки — из-за того, что мамаши не пускают их в кино с неподходящими кавалерами. В этот период все в жизни расцвечивается ярчайшими красками: радость и отчаяние, грусть и неожиданное счастье. Все явления и события оцениваются самым категорическим образом. А ваша беда, Хестер, в том, что такого категоричного человека, как вы, еще поискать надо.

— Мама всегда оказывалась права, — сказала Хестер, — а мне так хотелось быть самостоятельной. Вечно получалось, как она говорила, а я ошибалась. Мне часто приходилось признавать свою неправоту. А для меня невозможно было с этим смириться, просто невозможно! Вот и отважилась рискнуть, решила жить независимо. Захотелось понять, на что я способна, но ничего не получилось. Актрисой я не стала.

— Чепуха! — возразил Филип. — Думаю, дело было в том, что вы не смогли себя заставить подчиняться режиссеру и что уже тогда сказалась романтическая сторона вашего характера.

— К тому же я подумала, будто серьезно и по-настоящему полюбила. Бредни глупой девчонки! Влюбилась в пожилого актера, женатого, неудовлетворенного жизнью.

— Банальная ситуация, — заметил Филип, — он, без сомнения, ею воспользовался.

— Я думала, что у нас будет пылкая любовь. Вы надо мной смеетесь? — Она замолчала, пытливо уставившись на Филипа.

— Нет, не смеюсь, — спокойно ответил Филип. — Хорошо понимаю, какое дьявольски трудное испытание вы пережили.

— Страсти не получилось, — с горечью произнесла Хестер. — Все обернулось глупой, дешевой интрижкой. В его откровениях о жизни, жене не было ни одного правдивого слова. Я… я просто свалилась ему на голову. Я оказалась дурой, примитивной, дешевой дурой.

— Многое познается на собственном опыте. По всей видимости, вам он не повредил, но помог стать взрослым человеком. Урок пошел вам на пользу.

— Мама и тут вмешалась, — с горечью произнесла Хестер. — Приехала, все уладила, сказала, что, если я действительно мечтаю о сцене, следует поступить в театральную школу и серьезно заняться искусством. Но я к тому времени уже остыла, осознав, что артистки из меня не получится, и вернулась с мамой домой. Что еще оставалось делать?

— Сделать можно было многое. Но вы избрали самый простой путь.

— О да! — с жаром произнесла Хестер. — Как хорошо вы все понимаете! Я ужасно безвольная и чаще всего иду по пути наименьшего сопротивления. А если заартачусь, получается глупость и ерунда.

— Вам, наверное, не хватает уверенности, — успокаивающе произнес Филип.

— Может быть, потому, что я приемыш, — сказала Хестер. — До шестнадцати лет я этого не знала. Росла рядом с другими детьми, о которых знала, что они приемные, как-то раз спросила и… выяснила, что я тоже приемыш. Так тошно стало, словно в пустыне очутилась.

— Вы слишком мелодраматичны, все принимаете близко к сердцу.

— Она не была моей матерью и потому не понимала самых простых вещей, которые меня тревожили. Взирала на меня со снисходительным добродушием и планировала, что мне делать. О! Я ее ненавидела! Знаю, это страшно, но я ее ненавидела!

— Должен сказать, — попробовал успокоить ее Филип, — многие девочки в переходном возрасте уверены, что ненавидят своих собственных матерей. В этом нет ничего необычного.

— Я ненавидела мать за ее неизменную правоту. Ужасно, когда люди всегда правы. Возле них ощущаешь собственную никчемность. О, Филип, как это страшно! Что мне делать? Как поступить?

— Выйдете замуж за вашего очаровательного молодого человека, и все устроится. Станете добропорядочной докторской супругой. Или для вас это не слишком заманчивая перспектива?

— Он не хочет на мне жениться, — скорбно сообщила Хестер.

— Вы уверены? Он так сказал? Или это ваше предположение?

— Он думает, что я убила маму.

— О! — воскликнул Филип и, помолчав с минуту, спросил: — Так это вы?

Хестер резко повернулась к нему:

— Почему вы так говорите? Почему?

— Только руководствуясь общими интересами. И естественно, это остается между нами.