Мистер Морг - Роберт Рик МакКаммон

рынке, где-то… в конце августа. — Она с мимолетной непроницаемой улыбкой отложила письмо в сторону. — А вот и наш напиток.

Опал, любительница потереться бедрами и бросить взгляд на чью-нибудь промежность, вернулась с серебряным подносом, на котором стояла чашка чая для Мэтью. Он взял у нее чашку и льняную салфетку. Опал смотрела на него в упор, ее розовые губы были чуть приоткрыты, и он подумал: «Кто же тут на самом деле львица?» На ней было платье из серого плотного муслина и бесформенный серый чепец, нисколько не усиливавший женского очарования, — возможно, так и было задумано. Волосы у Опал были черные как смоль, а глаза, пронизывавшие Мэтью насквозь, — ярко-голубые, чуть ли не искрившие от горячего желания разглядеть его. Она была, как принято говорить, совсем девочка — тоненькая, гибкая и крепкая, ростом, может быть, чуть за шестьдесят дюймов — даже на громоздких черных каблуках. В нижней губе и правой ноздре у нее были маленькие металлические кольца. Она наводила на него жуткий страх.

— Спасибо, Опал, — сказала миссис Лавджой, возвращая письмо в конверт. — Здесь ты мне больше не понадобишься. Ступай в прачечную и помоги там.

— Слушаюсь, мэм.

Опал быстро присела перед ними в реверансе и вышла с подносом из комнаты.

— Всегда полно работы, — пояснила миссис Лавджой. — Стирка, готовка, уборка, ремонт и тому подобное. Но теперь это моя жизнь, мистер Шейн. Мое призвание.

— И призвание, достойное восхищения, — так считает Оливер.

Он внутренне поморщился и сам себя предостерег: впредь не стоит проявлять такого идиотского рвения.

— Иногда достойное, а иногда просто трудное. — Она слегка наклонила голову, как бы рассматривая его под другим углом. — Хочу, чтобы вы понимали: «Райский уголок» — это очень дорого. Моим гостям — я всегда называю их своими гостями, потому что отношусь к ним с большим уважением, — нужны лучшая еда и максимум заботы и внимания. Но прежде чем я озвучу годовую плату по самому недорогому варианту, хотелось бы, чтобы вы рассказали о себе.

Мэтью ответил не сразу, отпил чаю — и ринулся в бой.

— В начале года я открываю адвокатскую контору. Мы с женой будем…

— В Филадельфии? — спросила она. — Контору открываете?

— Да. Мы с женой переезжаем сюда из Нью-Йорка. У нас сын, и на подходе еще один ребенок.

— Поздравляю.

— Спасибо. — Он заставил себя нахмуриться. — А вот с дедушкой у нас… Трудности. Он очень пожилой. Семьдесят два года. В декабре исполняется, — решил добавить он, просто ради фактуры. Он будто рисовал картину — как Берри. — Бабушка моя умерла несколько лет назад, отец скончался, когда пересекал океан, а мать… Мать встретила в Нью-Йорке другого джентльмена, они поженились и вернулись в Англию.

— Ох уж этот мир, — сказала миссис Лавджой без всякого выражения.

— Да, суровое место. Но… Дело в том, что мой дедушка…

— Как его фамилия?

— Уокер, — ответил Мэтью. — Все его называют Странник[13].

— Энергичная фамилия энергичного человека?

— Именно. — По губам Мэтью скользнула мимолетная улыбка. Он решил, что теперь самое время прикоснуться к пластырю под глазом. — К сожалению… В последнее время он даже слишком энергичен.

— Мне как раз хотелось спросить. Прошу прощения, если вы заметили, что я вас разглядываю.

На этот раз она на мгновение показала зубы — и сразу спрятала. Ясные зеленые глаза не улыбались. Совсем.

Ему ничего не удавалось узнать от нее. Не удавалось ничего почувствовать. Но чего он ожидал? Он обвел взглядом комнату, словно пытаясь подобрать слова, чтобы продолжить свои откровения о том, как суров этот мир, особенно к молодому адвокату, которому необходимо избавиться от неприятной кисты, мешающей ему жить и делать карьеру. Дом, снаружи выкрашенный в белый цвет со светло-голубой отделкой в точности такого же оттенка, как надпись «Райский уголок», был просто симпатичным двухэтажным особнячком, которым могла бы владеть любая состоятельная леди. Комнаты меблированы со вкусом, все выдержано в спокойных тонах, на оконных стеклах ни пятнышка, на ковриках — ни малейших следов грязной обуви. Не лежит ли сейчас наверху, в спальне, Тирантус Морг, залечивающий здесь свои раны? Мэтью пришел к выводу, что Лавджой Лавджоя видит издалека, они и прилечь вместе вполне могут.

— Недавно он меня ударил, — продолжал Мэтью. — Как видите, даже несколько раз. Я знаю, его злит нынешнее положение, но — как есть, так есть. Он замыкается в себе, вечно дуется, делать ничего не может, и, должен сказать, мне не нравится, что жена и сын остаются с ним, а она еще и на сносях.

— А кто с ним сейчас? Только жена и сын?

— Нет, он под стражей у… Простите, под присмотром у друзей в Нью-Йорке.

Миссис Лавджой смотрела прямо ему в глаза, а по ее глазам снова ничего нельзя было понять.

— Случай, похоже, непростой.

То ли ее холодная, лощеная манера держаться заставила его двигаться быстрее, чем он планировал, то ли ему просто хотелось встряхнуть ее, и он сказал:

— Честно говоря, я боюсь, что как-нибудь ночью он возьмет нож и из наших постелей мы отправимся в морг.

Никакой реакции не последовало. Лакированная поверхность, лежавшая между ними, выражала больше, чем львиное лицо этой женщины.

— Ну это я фантазирую, — добавил Мэтью, немного смутившись.

Она подняла руку:

— О, я понимаю. Очень хорошо вас понимаю. Я такое наблюдаю постоянно. Пожилой человек, не привыкший от кого-то зависеть, вдруг обнаруживает, что его возможности ограничены из-за болезни, слабеющих сил или изменившихся обстоятельств, и тогда очень часто он испытывает гнев. На вас и вашей жене семья, у вас работа, и, конечно, вам трудно. Вы говорите, в декабре Страннику исполнится семьдесят два? — Она подождала, пока Мэтью кивнет. — Он сильный человек? В