Царь и Бог. Петр Великий и его утопия - Яков Аркадьевич Гордин

12

Прежде чем попытаться ответить на главный вопрос: какое отношение «дело» Алексея Петровича, его судьба, его программа имеют к смысловому стержню нашего «большого сюжета» – утопической идее Петра Великого и попытке ее реализации, стоит окончательно определить ту среду, которая окружала Алексея последние годы его жизни.

Как мы помним, при аресте у Кикина нашли «цифирные азбуки» – шифры для переписки. Он находился в конспиративной связи с князем Василием Владимировичем Долгоруким, князем Григорием Федоровичем Долгоруким, князем Яковом Федоровичем Долгоруким, Борисом Петровичем Шереметевым, Алексеем Яковлевичем Волковым, Авраамом Веселовским и самим Алексеем Петровичем.

Разумеется, это не была компания заговорщиков. Но это был круг влиятельных лиц, находившихся иногда в неприязненных отношениях друг с другом, но активно благожелательных по отношению к Алексею.

Роль и позиция князей Василия и Якова Долгоруких нам известны. Князь Григорий Федорович Долгорукий, влиятельный дипломат, представлял Петра в Варшаве, и Алексей твердо рассчитывал на его содействие в случаях, нежелательных к огласке. Так, в 1712 году, когда царевич хотел негласно заполучить к себе в Европу преданного священника, то обеспечить проезд его к Алексею должен был именно князь Григорий Федорович.

Алексей Яковлевич Волков был фигурой заметной – секретарем Походной канцелярии Меншикова. В момент побега царевича он находился в Риге, и Алексей останавливался у него.

С 1715 года, кроме известных нам Кикина и князя Василия Владимировича, в доме царевича, в его новопостроенном петербургском дворце, бывали лица, появление которых в гостях у опального наследника выглядит несколько неожиданно.

8 февраля на первом этапе следствия Алексей написал Петру подробное письмо, из которого ясно вырисовываются и настроения, с которыми он жил в год перед побегом, и круг его общения. И это отнюдь не «длинные бороды» и не «реакционные бояре».

Он поддерживал отношения с князем Юрием Трубецким, который сопровождал его в Кракове и который настойчиво интересовался содержанием рокового письма от 11 октября 1715 года.

Постоянным гостем был царевич Сибирский, потомок Сибирских владетелей. «А Сибирский говорил мне, „что-де какие письма к тебе Макаров привозил, то-де того же дня князь Якову объявил, и мы-де все ведаем“». Князь Яков, соответственно, – Яков Федорович Долгорукий.

То есть ситуация вокруг судьбы царевича живо обсуждалась в дружественном ему кругу.

Царевич Сибирский был разносчиком небезопасных новостей и постоянным собеседником Алексея в это время: «…Слышал я от Сибирского царевича, „что говорил-де мне Михайло Самарин, что-де скоро у нас перемена будет: будешь ли ты добр ко мне, будет-де тебе добро будет; а что-де Самарин говорит, то сбывается“, сказал Сибирский, а какая перемена, не сказал. Еще же он мне сказал в марте 1716 года: „В апреле месяце в первом числе будет перемена“. И я стал спрашивать: „Что?“ И он сказал: „Или отец умрет, или разорится Питербурх; я-де во сне видел“. И как оное число прошло, я спросил, что ничего не было. И он сказал, что-де может быть в другие годы в сей день; я-де не сказывал, что нынешнего года: только смотрите апреля первого числа, а года-де я не знаю».

По свидетельству современников, царевич Сибирский был человеком легкомысленным и пьющим. Но в данном случае важно содержание разговоров, которые велись вокруг царевича.

Содержанием этих разговоров была надежда на перемены. Пророческие сны царевича Сибирского стоили, конечно, недорого, а вот предсказания Михаила Михайловича Самарина – дело другое. И важна не степень сбываемости его предсказаний, а личность предсказателя.

Сенатор Самарин с 1714 года жил в Петербурге, участвуя в заседаниях Сената и патронируя корабельное дело.

До этого времени карьера Самарина проходила в армии. Он много воевал. И, что для нас существенно, был адъютантом Шереметева, который его высоко ценил.

Таким образом, он органично входил в то «сообщество», которое сложилось вокруг Алексея.

Он был привлечен к следствию по «делу», оправдан, но сенатором быть перестал…

Все, что вполне хаотично вспоминал в этот период следствия царевич, прежде всего характеризовало настроения персон вокруг царя.

Петр тяжело болел три месяца в конце 1715 – начале 1716 года. И в эти месяцы оживились надежды тех, кто мечтал о переменах и предвидел роль царевича-наследника в этих переменах.

«После твоей болезни, – писал Алексей отцу, – приехав из Англии, Семен Нарышкин ко мне в дом, а с ним Павел Ягушинский или Алексей Макаров, не упомню, кто из них двух один, а кто подлинно, сказать не упомню, и, разговаривая о наследствах тамошних, и Семен стал говорить: „У Прусского-де короля дядья отставлены, а племянник на престоле, для того, что большого брата сын“. И на меня глядя молвил: „Видь-де мимо тебя брату отдал престол отец дурно“. И я ему молвил: „У нас он волен, что хочет, то и делает, у нас не их нравы“. И он сказал: „Это-де неведомо, что будет, будет так сделается, во всем-де свете сего не водится“».

Вдумаемся в ситуацию. Семен Григорьевич Нарышкин – первый в истории России камергер императорского двора, постоянно выполнявший дипломатические поручения, генерал-майор, только что вернувшийся из Англии, куда был направлен в качестве представителя русского царя с поздравлениями Георгу I по случаю вступления на престол. Мы знаем, какое значение придавал Петр отношениям с Англией. Для того чтобы понять степень доверия, которое оказывал своему родственнику Петр, нужно знать, что именно Нарышкин направлен был в 1712 году в Вену для заключения с Австрией союза против турок.

Павел Иванович Ягужинский, в отличие от Нарышкина, происхождения отнюдь не благородного, но – любимец Петра, второй после Нарышкина камергер, генерал-адъютант, свидетель на бракосочетании Петра с Екатериной.

Алексей Васильевич Макаров, кабинет-секретарь царя, один из влиятельнейших людей исторического момента, человек большого государственного дарования.

И эти люди собираются в доме опального царевича для обсуждения династических проблем уже после октября 1715 года.

То, что воспроизводит Алексей, естественно, лишь малая часть разговора. И воспроизводит он именно эту часть не случайно – это явный вызов всевластному отцу. Суть этого пассажа, зерно разговора – фраза: «У нас он волен, что хочет, то и делает, у нас не их нравы».

Речь не о личном деспотизме царя, а о порочной форме правления. «Их нравы» хорошо известны всем присутствующим, многократно бывавшим в европейских странах.

Этот мотив – осуждение самодержавия как формы правления – неоднократно возникает в процессе следствия.

12 мая, следствие уже переместилось в Петербург, уже близки дыба и кнут, Алексею предъявляют его высказывание и требуют подтверждения: «Царевич говаривал: два-де человека на свете как Боги: папа Римский да царь Московский; как хотят, так и делают».

И Алексей подтверждает свои слова с небольшой оговоркой.

Впереди