Поиск-90: Приключения. Фантастика - Юрий Уральский

В новейшее же время ситуация и в самом теоретическом естествознании, и в технологической сфере (во всем объеме ее) раскрылась как несомненно кризисная. Концепции объективного факта и объективной реальности обнаружили свою непригодность применительно к новым, осознанным наукой глубже, чем ранее, огромным областям бытия. Технологические процессы вдруг оказались зависимы от ранее, казалось, по природе не применимых к ним ценностных критериев, природных (экологических) и даже гуманитарных (этических). Аспекты и принципы гуманитарного универсума проникли в, казалось бы, твердо отделившиеся от них естественные науки. Так произошло в научно-философском течении русского космизма (Вернадский, Циолковский, Чижевский); современная экология имеет, наряду с естественно-научными, этические и даже эстетические аспекты, ибо связана с древней идеей гармонического равновесия бытия; генетика и биотехнология оказались неотделимы в самой сути своей от нравственно-религиозных проблем, а теория относительности и физика элементарных частиц учитывают присутствие и влияние наблюдателя. Все как бы снова безнадежно запуталось, что и отражено в популярном четверостишии:

Был этот мир глубокой тьмой окутан.«Да будет свет!» — и вот явился Ньютон.Но Сатана недолго ждал реванша.Пришел Эйнштейн — и стало все как раньше.

И правда, торжество новоевропейской концепции факта — исторически только островок в океане эпох, проводивших границу между «фантазией» и «действительностью» по-разному, но в принципе иначе, чем Новое время. Когда Дидро в знаменитой «Энциклопедии», выступая и как автор соответствующей статьи, впервые попытался осмыслить факт, он вынужден был признать: «Этот термин трудно определить: сказать, что он употребляется при всех известных обстоятельствах, когда что-либо вообще перешло из состояния возможности в состояние бытия, — отнюдь не значит сделать его яснее». И действительно, «факты можно разделить на три класса: божественные деяния, явления природы и действия людей… Все они равно подлежат критике».

Такова тривиальная на сегодня истина — факт загадочен, и критический подход к нему всегда обнаружит эту загадочность. Даже будучи установлен с определенностью — что и для науки в принципе порою недостижимо, как показывает современная физика, — факт может быть рационально осмыслен лишь относительно. В ньютоновской системе — одним образом, в эйнштейновской — другим, хотя и совместимым с первым. Единая теория поля, которая когда-нибудь будет создана, откроет третью, по-новому углубляющую схему соотнесения. Но мало знать, что процесс этот бесконечен: у него есть коренные ограничения. Наука не дает ответа на вопрос о природе факта. Неспособна дать подобный ответ и философия. И в «материализме», и в «идеализме» — если нам угодно так делить философские направления — проблема природы факта решается не рациональным путем, но верой. В частности, считать, что нам дана только относительная истина, но не абсолютная, к которой идет бесконечное приближение, — значит, в каком-то смысле себя обманывать. Именно абсолютная истина всегда дана априори. Для того чтобы строить цепь относительных шагов, мы заранее должны иметь абсолютное знание, пусть в интуитивной, латентной (а иной для него и не существует), форме. Без опоры на абсолютное невозможно и относительное — не будет вообще никакой системы отсчета. А выберем мы как абсолют материю, идею или личного Бога, решается в акте веры. В частной научной теории, формализующей относительную сторону знания, заместителем абсолютного может служить конкретная и временно неколебимая величина — такая, как скорость света в специальной теории относительности Эйнштейна. Но мысль, конечно, хотела бы идти глубже. Однако рациональным путем вопросы о сущности факта в принципе не решаемы. Напомню Достоевского: «Разумеется, никогда не исчерпать нам всего явления, не добраться до конца и начала его. Нам знакомо одно лишь насущное видимо-текущее, а концы и начала — это все же еще пока для человека фантастическое». Доискиваться тайны факта в одних случаях дело веры, в других — фантазии, хотя пример Данте (и тьма менее глубоких) показывает, как «смешивать два эти ремесла».

Кроме метафизических, очевидны и вполне земные ограничения в понимании и установлении фактов. Здесь многое обусловлено «точкой зрения», неотменимой субъективностью реальной позиции человека. Воспользуемся классификацией фактов Дидро, только начнем с «действий людей», относящихся к ведению современности и истории. Вспомним эксперимент по теории следствия, поставленный некогда А. Ф. Кони. Случайные свидетели инсценированного для них преступления поняли и оценили увиденное по-разному, каждый не так или не совсем так, как другие. И это свидетели-очевидцы, причем не заинтересованные в каком-либо частном, корыстном смысле. Что же говорить об исторических фактах, известных нам косвенно и фрагментарно, нередко от лиц, непосредственно не участвовавших в событиях и, в любом случае, выражавших вполне определенные интересы, собственные и групповые (религиозные, классовые, сословные, местные, национальные, партийные и т. д.); дошедшие через документы, нередко сфальсифицированные, просто не сохранившиеся или заведомо утаенные, хотя и оставившие, как правило, отпечаток в иных событиях. В конечном счете, даже отжав чисто фактическую канву исторической ситуации, мы стоим перед веером расходящихся возможностей ее понимания. Свежий пример противоречивых трактовок относительно недавнего прошлого может дать обсуждение советско-германского договора 1939 г. В подобных случаях все опять упирается в последние основы мировоззрения того или иного исследователя. Все это побудило известного английского специалиста по советской истории Карра полусерьезно воскликнуть: «Исторический факт — это авоська, которую можно наполнить любым содержимым…» В конечном счете дело обстоит не так грустно, но, cum grano salis, это изречение можно применить и к трактовке событий любой истории.

Впрочем, чтобы уяснить ограниченные возможности осмысления и оценки человека и его действий, не следует ходить далеко. Об этом во весь голос говорят нам искусство, литература и философия, но прежде всего личный жизненный опыт. Что более, казалось бы, доступно или открыто, чем собственное существование или душа непосредственно окружающих нас людей? Но и сия тайна «велика есть», как учит авторитетно жизнь, и возможности непредвидимого в сфере личностных отношений и самопознания порой еще более разительны, чем в какой-то иной. Прекрасной иллюстрацией из области художественного слова может служить пушкинская поэма «Анджело». Оказывается, что чем ближе к нам человек как факт, включая и собственное бытие, тем дальше порой его существенная разгадка, не говоря о последней тайне человека как такового. И тут еще раз ничем, кроме общей веры и личностного доверия, не заполняемый, фундаментальный пробел в познании фактов.