Поиск-90: Приключения. Фантастика - Юрий Уральский

Поэтому бытие и объект и в отдельном факте — лишь неразрывные стороны бытийного всеединства. Одна, относительно ограниченная и измеримая, в общем, человеку подвластна, другая не ограничена, точно неизмерима и ни в каком смысле от нас не зависит. Несоответствие бытийного факта практике и классическому понятию и было зарегистрировано впервые новейшей физикой в принципах неопределенности (Гейзенберга) и дополнительности (Бора). Соотношение неопределенностей означает, во-первых, что в классической системе координат положение микрочастицы вообще точно не устанавливаемо и, во-вторых, указывает на изменившуюся роль экспериментального (т. е. практического) воздействия наблюдения. Само измерение одной из координат делает неопределенной другую. Уже акт наблюдения в микромире оказывает воздействие, соизмеримое с наблюдаемыми явлениями, что касается астрофизики, в ней практическое воздействие человека сводится, напротив, к нулю. В обеих областях к факту оказываются применимы взаимоисключающие концепции (двойственная интерпретация природы света).

Но если отличительная особенность бытия — полная его независимость и равноприменимость к нему разных понятий, мы еще раз возвращаемся к проблематике отношений факта с фантастикой. Современная наука потому и представляется фантастической, что вошла в зоны бытийной логики, несовместимой с классической понятийной. Бытие всегда скрыто или явственно фантастично, оно по своей логике соприродно фантастике. Если фантастика есть шаг воображения за грани объекта (как и субъекта), то бытие есть реальный выход за эти грани. Логически и то и другое выражается для нас в сочетании несочетаемых смыслов, как бы ориентированных лишь друг на друга, замкнутых в самостоятельном целом. Цивилизованное сознание, во всяком случае новоевропейское, настроено, на последовательную концептуальность и, столкнувшись с фактическим бытием, оказывается в ситуации неприемлемого или же в условиях фантастического.

Бытийное целое предполагает свободу противоречий. Свободны противоречия, сосуществующие в независимом целом, не подчиненные общей логике, в которой каждое из них — только звено какой-то цепи. Диалектические противоречия несвободны. Есть три типа явной, либо выраженной в фантастической форме, свободы противоречий: антиномика символа (органическая связь в нем взаимоисключающих закономерностей); диалогика личностных позиций-высказываний, составляющих полифоническое единство; принцип «все во всем» мифа, с которым в первую очередь связано пространственно-временное своеобразие фантастического. Эти три формы явственно сосуществующих противоречий образуют как бы парадигму фантастики, ее принципиальное, исторически складывавшееся, триединство (подробнее см.: Тамарченко Е. Уроки фантастики // Поиск-87. — Пермь, 1987).

Но возможны и существуют бытийные единства, фантастичность которых не явна, но скрыта или полускрыта. Таков физический бытийный факт в его научной интерпретации (корпускулярно-волновой дуализм микромира). Таков и факт в том виде, в каком он эстетически дается нам в реализме, Пушкина — явлении исключительного значения в русской и мировой культуре, пока, однако, недостаточно понятом в его своеобразии (см. подробнее: Тамарченко Е. Факт бытия в реализме Пушкина // Этические принципы русской литературы и их художественное воплощение. — Пермь, 1989).

Удобнее всего уяснить себе, что такое бытийная логика, как раз на примерах литературы. Новейшая наука и в отношении к бытию пользуется до сих пор гибридами классической концептуальной логики; но это — внутреннее дело науки, о котором со стороны трудно судить. Художественное же слово с древних времен умело трактовать факт внепонятийно, бытийно. Представление факта в литературе — как бы модель, дающая исключительные возможности различать и анализировать всю сумму принципов описания и осмысления факта.

Основных способов подачи факта с помощью языка, в том числе научного, скорей всего три. Концептуальный подход (в литературе — художественная концепция); это — объективный или объективирующий факты метод, характерный для новоевропейской мысли, хотя имеющий древние истоки. Откровенная фантастика, прежде всего художественная, и примыкающие к ней жанры («фантастический» реализм и многие разновидности «паралитературы» — детектив и т. д.). Наконец, художественное (или научное) представление бытия как факта — здесь целая эстетическая линия слова от Гомера до Пушкина (традиция гармонической классики). Сюда примыкает и вся проблематика научного осмысления факта из собственно бытийных зон естествознания и природы.

Но нельзя не подчеркнуть и еще одну, тесно связанную с темой фантастики, однако самостоятельную огромную область. Это — вера как суть религии в высших, теистических формах последней. Вера смогла возникнуть и понадобилась как вера, в частности, в связи с тем, что ко времени становления теизма (иудаизм, христианство, ислам) грань между фактическим и фантастическим, действительным и только представляемым стала все отчетливее всплывать в культурном сознании принимавших теизм народов.

Миф как «языческая религия» не знал и не требовал веры в запредельное, потустороннее, сверхъестественное. Между земным и божественным здесь было различие не столько в принципе, сколько в количестве и интенсивности. Для рождения собственно веры как иного, нового отношения к божеству требовался и ощутимый трансцензус — та грань, на которой кончается естественный мир и начинается сверхъестественное. Черта эта и есть обозначившийся впервые в Ветхом завете последний из горизонтов культуры, охватывающий «действительное», «земное», во всех его реальных возможностях. Парадокс веры в том, что нечто, выходящее за порог и объективного, и субъективного мира в качестве «совершенно иного», воспринимается, однако, как основополагающий, единственно сущий факт, все же очевидно и наглядно фактическое — в виде производного от этого Сущего.

Для принятия факта Бога и необходима вера. Она основывается на откровении, но вместе с тем евангелия полны специально обосновывающими феномен веры мотивами. Здесь не столько чудеса, которые способны творить и волхвы, хотя и чудеса тоже, и прежде всего сверхфакт воскресения Иисуса. Но вера предлагается и требуется Христом и независимо от чудес, и как бы вопреки им. Так, он отказывается сотворить чудо или положиться на чудо в эпизодах искушения дьяволом: «написано также: «Не искушай Господа Бога твоего» (Матф. 4, 7). «Верь тому, что сердце скажет. Нет залогов от небес», — вот условие веры в русской поэтической формулировке Жуковского. Скептическое требование наглядного и осязательного обоснования веры выразительнее всего представлено в истории с Фомой Близнецом (Евангелие от Иоанна), резюмируемой упреком Иисуса: «ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и уверовавшие» (Иоанн, 20, 29). Сравним мрачные впечатления Ипполита (в «Идиоте») от картины Гольбейна Младшего «Мертвый Христос», перекликающиеся с отзывом самого Достоевского: «От такой картины вера может пропасть».