Ужасы: Последний пир Арлекина - Рэмси Кэмпбелл

— Даже «бомбочек»? — жалобно спросила я.

— Ничего!

— А шоколадный пломбир?

— Забудь о нем. И снежных трубочек не будет. Оставлю их для малютки Эвы.

Он сунул руку в рюкзак, бросил мне еще палочку фруктового льда и стал ждать. Я сорвала обертку и задумчиво лизнула, потом приложила к горящему лбу. И встала.

— Ладно, еду…

На раскрошившейся кирпичной стене моего дома кто-то вывел краской из баллончика: «Глов — собака» и «Ты — то, чем ты пахнешь». Еще парочку смачных высказываний в адрес домашнего оркестра здесь оставил сам Касс. В нескольких шагах от двери, на пустой площадке, сверкавшей раздавленными банками из-под пива и разбитыми бутылками, стоял грузовичок. Прежде чем пустить в кабину, Касс заставил меня вместе с ним обойти ржавую таратайку. Похлопал по шелушащемуся боку, задумчиво попинал шины. От его знаков внимания грузовичок угрожающе закачался, и Касс вздохнул:

— Черт! Будем надеяться, в твой первый выезд колесо не спустит.

Машина когда-то принадлежала фирме «Добрая душа». Едва различимые буквы еще маячили над тающим брикетом мороженого, поверх которого вывели надпись «Время веселиться». Один бок был заклеен переводными картинками с пестрыми эклерами полинявших ядовитых цветов. Картинки складывались в жутковатые образы. Я наморщила нос и залезла в кабину вслед за Кассом.

Мотор взвизгнул, и древнее сооружение на колесах загремело, словно коробка с драже. Пустые бутылки из-под шипучки и картонные коробки покатились под ноги, когда я попыталась расчистить себе место, чтобы прислониться к холодильнику. Касс закурил сигарету и бросил спичку в лужицу виноградного сока.

— Готова? — прокричал он, и грузовик рванул с места.

Я ухватилась за крышку холодильника, и руки сразу прилипли к холодному металлу. Касс, оглянувшись, извинился:

— Прости, вчера оставил там шоколадный брикет… Первая остановка — Танди-Корт.

Машина проскочила через университетский городок Сиона, мимо лужаек перед колледжами и студенческого гетто; мимо крошечных церквушек, где группы верующих уныло слонялись по бурым газонам, обмахиваясь воскресными бюллетенями. Чтобы остыть, мы с Кассом сосали фруктовый лед: палочки лежали между нами горкой «куриных костей». Над приборной доской болталась гирлянда бубенчиков. Касс иногда дергал за серый шнурок от ботинок, чтобы они зазвенели, и хмурился на металлический кашель машины. Он вцепился в баранку, как клоун на родео в спину огромного страшного быка. Улюлюкал, звонил в колокольчики и пришпоривал свою колымагу.

Дорога сузилась и превратилась в серебристый от пыли проселок; дома и церкви остались позади. Мы выехали из города. По обеим сторонам дороги поселки медленно переливались в фермы, фермы — в поля; борозды, оставленные плугом, уходили в расселины и древние ущелья хребта Блу-Ридж. Мы свернули на развилке; машина подпрыгнула, переезжая рельсы. Я вдохнула дымный сладковатый запах каменного угля и жимолости и вдруг засмеялась от радости.

Под нами стояла дюжина домов-трейлеров. Среди тополей и красных дубов они походили на игрушечную деревеньку, сбежавшую из песочницы. Старые пикапы и «шевроле» со свалки ржавели бок о бок, словно детали гигантского конструктора. Наш грузовик опасливо пробирался среди валунов и рытвин, пока не выехал на прогалинку, на которой медленно вращался на ветру дряблый надувной мишка, подвешенный на палке от швабры. Касс с улыбкой покачал головой:

— На этом маршруте полно игрушек.

Он кивнул на блестящую скорлупу трейлера, окруженного красными пластмассовыми тюльпанами и блестящими вертушками, воткнутыми в жухлую траву. Из окна черными блестящими глазками смотрели коричневые, розовые и зеленые фигурки. В окнах каждого трейлера виднелись игрушки, под колесами валялись тряпичные куклы и плюшевые гусеницы. Только мотоциклы и велосипеды с большими колесами говорили о том, что где-то поблизости есть и взрослые.

— А где все ребятишки? — удивилась я, разворачивая «неаполитанский сэндвич».

Касс остановил машину в тупике дороги.

— А вот, смотри!

Бубенчики зазвенели, отдались эхом от горных склонов и смолкли. Тишина, только вдалеке поет птица…

Затем послышались новые звуки: грохот открывавшихся и захлопывавшихся дверей-жалюзи, скрип, шорохи, топот.

Дребезжали ящики столов, звенели монетки. И появлялись дети: большие тащили за собой малышей; те волокли кукол; собачонки и котята шныряли под колесами. Касс откинулся на спинку кресла и ухмыльнулся:

— Готова продавать мороженое?

Он открыл холодильник и кивнул в сторону компании у машины.

— Вот это — тройка Ким, — представил он, ворочая невскрытую коробку, трех девочек в шортах из обрезанных брючек и в футболках, жавшихся к борту грузовика и опасливо поглядывающих на меня.

— Привет, — прошептала самая хорошенькая из них, глядя на Касса так смело, будто и не она так робко шептала. — Дайте мне эклер.

Касс, поворачиваясь к холодильнику, подмигнул ей:

— Эклер? Это что-то новенькое. Для мамы?

Она помотала головой, звякнула парой четвертаков и отступила.

— А тебе, Ким? — осведомился Касс. — То же самое?

— Ким-бер-ли! — прошепелявила вторая. Передние зубки у нее выступали вперед, и при улыбке раздвоенная «заячья губа» открывала что-то розовое и влажное, как жевательная резинка. — Мне с помадкой.

Он протянул ей мороженое с помадкой. Остальные ребятишки столпились у кабины, выкрикивая заказы. Я доставала мороженое из холодильника, вся в морозном дыму. Когда убежал последний маленький покупатель, Касс развернул грузовик и мы выехали обратно на дорогу.

В каждой лощине я видела одно и то же: бесконечная процессия детей тянулась под слепящим солнцем. Меня уже поташнивало от бесконечных сигарет и пломбиров. Глаза болели. Пейзаж выглядел яркой плоской картинкой, передержанным снимком, а дети мелькали, как при ускоренной съемке: сперва самые крошечные мальчики и девочки, улыбчивые и чумазые, словно их только что выдернули из грядки; за ними — старшие братья и сестры, диковатые создания с раскосыми глазами, пожелтевшими от солнца. Голые руки и ноги у всех были гладкие и золотистые, как персики. Девочки-подростки, одна — в болтающемся на тощей груди материнском лифчике. Изредка паренек — грубоватый и неуклюжий, с комком жевательного табака за щекой. И наконец, еще один малыш, ковыляющий к грузовику за матерью, не удостоенной золотых колец, оставляющий в пыли следы босых ног.

— Дикие девчонки, — тихо сказал Касс, глядя, как они отбегают от грузовика, перемахивают через заборы или на секунду задерживаются на верхней жердочке, глядя на нас блестящими глазами. — Как стрекозы, — пробормотал он.

Я тоже видела блестящие стрелки стрекоз, мелькающие среди сосен. Блеснут в ветвях — и пропали, изящные тела раскрошились на солнце.

Мы ехали все дальше. Дома попадались реже и были старее, телефонных столбов почти нет. Грузовик протискивался по таким узким дорожкам, что я стала задумываться, как мы поедем назад в темноте. Я стояла за водительским креслом, балансируя на ходу, — так было лучше видно солнце, пляшущее между далекими вершинами. Передо мной ерзал, выкуривая сигарету за сигаретой, Касс.

— Посчитай, набралось ли у нас на ящик пива, когда вернемся? — крикнул он, перекрывая рев мотора.

Руки у меня сразу стали пятнистыми: пенни и четвертаки были липкими от смолы, жвачки и налипших пушинок. Я скорее почувствовала, чем увидела, что одна монета отличается от остальных. Из-за веса я сперва приняла ее за серебряный доллар.

— Что это? — Я подбросила монету на ладони и протянула Кассу. Она потускнела от старости, но буквы еще читались под косыми лучами солнца и блеснули, когда Касс взял у меня серебристый кружок. — Смотри, даже не английская.

— Еще одна? Он иногда дает мне такие. Это настоящее серебро.

Я снова взяла монету и взвесила на руке:

— Чего-то стоят?

— Их берут на вес серебра, — резко ответил Касс и покраснел. — Я говорил Сэму. Но он не захотел забрать, — словно оправдываясь, добавил Касс и наклонился, обводя пальцем буквы на монете. — Это греческие монеты. По-настоящему старые. Я отнес их в магазин марок в Сионе, и мне дали по двадцать зеленых за каждую. Эту можешь оставить себе. Мне давно такие не попадались.

— Бьюсь об заклад, они стоят дороже двадцатки, — сказала я, но Касс лишь плечами пожал.

— Только не в Сионе. А здесь, наверху, они стоят всего пятьдесят центов. — Он засмеялся, закуривая еще одну.

— Подъезжаем к дому Бородатой Женщины, — объявил он. — Там и с Сэмом познакомишься. У меня это последняя остановка, я и наткнулся-то на ее дом по ошибке. — Для выразительности он хлопнул по панели. — По этой дороге нам ездить не положено.

Он ткнул сигаретой на извивающийся перед нами пыльный проселок, такой узкий, что ветви на спуске лезли в окно и скребли меня по плечам.