Пусть она вернется - Синтия Кафка

Я послушалась. И сбежала.

Быстрее. Еще быстрее. У меня было чувство, будто кто-то, кто был мной, но не до конца, завладел рулем моей машины и взял контроль над моей жизнью. Она была сильнее и управляла всем. А я сама была слабой, разбитой, и могла только подчиняться. Она была свободой, а я хотела быть на нее похожей. И так, вместе, мы доехали до вокзала.

Сесть в поезд. Смотреть, как пейзаж за окном и моя жизнь на полной скорости удаляются от меня. Выйти. Пересесть на другую ветку. Замести следы так, чтобы самой не помнить. Растечься. Забыть. Черная дыра.

Наконец, я добралась до нужной гавани. И смогла все забыть.

И все еще могу. Надо забыть. Чтобы прекратились кошмары. Если я скажу об этом Лине, то она поможет.

6

«Будь архитектором своего будущего».

Эта цитата с моей утренней карты – полная ерунда, но она вдруг подбодрила меня перед надвигающимся днем. Если честно, я бы предпочла совет по управлению стрессом. Я так боялась опоздать, что мы приехали в аэропорт Орли за два с половиной часа до посадки. Тим, конечно, не упустил случая посмеяться надо мной, но его присутствие меня успокаивает. Найти правильную стойку регистрации, получить посадочный, распечатать бирку для чемодана… Я задумалась, не бывает ли, чтобы кто-то отказался от полета из-за множества обязательных этапов. Тем не менее наши карты уже на столе. Резиновая лента транспортера утащила наши вещи, и нам осталось подождать только объявления выхода на посадку. Тим пользуется свободной минуткой, чтобы купить газету, а я наблюдаю за суетой вокруг и убеждаю себя, что в моем возрасте ни разу не летать на самолете не только позорище, но и логическое следствие исчезновения моей матери.

Когда я была моложе, у меня было много разных проектов, однако школьные каникулы были важным периодом для агентства по аренде автомобилей моего отца, поэтому занята в те времена была и моя мать. Ребенком я была уверена, что она работает в магазине велосипедов – мама постоянно повторяла, что «заснула прямо на руле», хотя на самом деле была лишь временным работником. Как и я сама. Я поняла это внезапно. Удивительно, как я не замечала этого раньше? Когда меня спрашивают, почему я не стремлюсь ни к чему иному, отвечаю, что, несмотря на мою любовь к порядку, временная работа меня не смущает. Там понятные условия. Приходишь, делаешь все, за что тебе платят, и идешь домой. Нет никакого испытательного срока, не надо вливаться в коллектив, никакой ответственности. Если бы меня вдруг одолело невыносимое желание открыть вагончик с сосисками в тесте, то это не нарушило бы ничьих планов.

Больше всего я хотела бы трудиться на заводе. Труд на конвейере открывает массу возможностей, самой важной из которых я считаю работу на автомате: стоит скоординировать мозг и тело, заучить порядок движений, и думать больше не надо. Я могу либо задействовать свое воображение, либо не думать вообще.

А может быть, я просто бессознательно выбрала тот же путь, что и моя мать.

Вибрация в кармане толстовки вырывает меня из плена раздумий. У меня на телефоне куча сообщений от папы в нашем семейном чате в WhatsApp. Он путешествовал не более моего, но, судя по сообщениям, явно предпринял попытку углубленного анализа.

«Не садись в первый ряд, мало ли что. Целую».

«И в последний не садись тоже, а то вдруг чего. Целую».

«Проверь, есть ли там кислородная маска, мало ли что. Целую».

«Старайся не ходить во время полета, а то вдруг чего. Целую».

«Не пользуйся НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ ТУАЛЕТОМ НА БОРТУ. Целую».

Я не очень понимаю, чем эти все «мало ли что» мне угрожают, но отвечаю эмоджи с поднятым пальцем, стараясь одновременно загнать поглубже мысли о том, что я в какой-то степени совершаю предательство.

Объяснить папе, что его домашняя девочка собирается сесть на самолет и провести две недели на острове, не раскрывая причин, оказалось делом непростым. Вдобавок мой день рождения, а значит, и день исчезновения моей матери попадает прямо на середину путешествия, и мы впервые проведем его порознь. По его лицу пробежали одновременно выражения удивления, беспокойства и огромный список вселенских катастроф, скрывавшихся за всеми этими «а вдруг чего». К счастью, Тиму удалось развеять все эти страхи. Он настоял на том, что я заслужила отпуск, и папа согласился. Он даже попытался выдавить улыбку, пусть и кривую.

Мое сердце разбилось, когда папа спросил: «Ну ты ведь вернешься?» – со смешком, который, по идее, должен был звучать легкомысленно, но на самом деле выдавал ужасный страх. Я обещала изо всех сил.

Болезненные ощущения преследовали меня до самого аэропорта. Я упрекала себя за то, что так и не призналась, одновременно убеждая, что это единственное возможное решение. Если наши поиски закончатся ничем, отец не будет страдать напрасно.

Я вижу, как Тимоте выходит из газетного киоска – под мышкой у него спортивная газета, а на лице восторженное детское выражение. Он уже достаточно путешествовал, и мне не раз приходилось провожать и встречать его в аэропорту. Но впервые в жизни я зайду вместе с ним в двери, которые раньше всегда закрывались перед моим носом.

Мне кажется, меня ждут неведомые приключения.

Это все для меня впервые, но скорее напоминает те моменты неопределенности, когда ты еще не понимаешь, нравится тебе этот новый опыт или неприятен. Словно мне опять семь или восемь лет и взрослые уговаривают попробовать улиток.

Сесть в самолет – это как проглотить улитку, но испытание длится куда дольше. Надеюсь, меня не стошнит.

Я стараюсь расслабиться, хотя внутри чувствую страх, и это чувство усиливается в тесном салоне самолета. Вот он, человеческий тетрис. Я пытаюсь засунуть куда-нибудь сумку, ноги и фобии и протискиваюсь наконец к иллюминатору. И, прежде чем отвести от него взгляд, вижу огромное крыло самолета.

– Не могла же моя мать заказать свой портрет у художника из Прованса или Аквитании, на самом деле, – рассуждаю я, пока Тимоте усаживается.

– Признайся, что это было бы наименее смешным во всей истории, – поддразнивает меня Тим во время совместного селфи – он явно очень хочет, чтобы я улыбнулась.

– Обещай, что мы не грохнемся.

– Заметано, – говорит он, одновременно засовывая мне в уши беруши, а в рот жвачку.

Я жую так, как будто не только моя жизнь, но и существование всех пассажиров, пилота и