Принцесса пепла - Лора Себастьян

Перекатившись на бок, я прижимаю растопырен-ную пятерню к груди друга. За последние два меся-ца он немного набрал вес, и всё равно ребра выпира-ют и прощупываются сквозь одежду. Блейз еще какое-то время мечется во сне, но я держу руку у него на

груди, и он постепенно успокаивается, черты его ли-ца разглаживаются. Теперь он опять напоминает мне мальчика, которого я знала в прошлой жизни, до то-го как наш старый мир рухнул.

Я потеряла столько дорогих мне людей, наблюда-ла, как меркнет свет в их глазах; я их оплакивала и за-видовала им, я ни на минуту не переставала по ним скучать.

Ни за что не потеряю еще и Блейза.

У меня за спиной раздается какой-то шорох, и, от-вернувшись от Блейза, я вижу, что на меня, полупри-крыв глаза, в упор смотрит Сёрен.

Мне так больно видеть его связанным и сбитым с толку, что я не могу дышать от стиснувшего грудь чувства вины. Потом в памяти всплывают слова Ар-темизии: «То, что мы делаем ради выживания, нас не побеждает. Мы не извиняемся за эти вещи». Я не мо-гу извиняться за то, что сделала.

— Хоть что-то из всего этого было настоящим? — спрашивает принц, нарушая неловкое молчание.

Лучше бы он дал волю гневу, наорал на меня или попытался пнуть — тогда мне было бы легче, но Сёрен глядит на меня так, словно я своими руками его убила. Он, конечно, славный кейловаксианский воин, но прямо сейчас передо мной просто юноша с разбитым сердцем.

Наверное, следовало бы ему солгать, смягчить удар, чтобы нам обоим было проще это пережить. Пусть ненавидит меня, и тогда, возможно, однажды я тоже смогла бы его возненавидеть. Вот только я не могу продолжать ему врать.

— Каждый раз, глядя на тебя, я вижу его, — произ-ношу я. Вот так, добей его, ударь побольнее. Почему мое собственное сердце так болит?

Руки Сёрена сжимаются в кулаки, и на миг я пу-гаюсь, как бы он не разорвал связывающие его путы, словно соломинки, однако веревки толстые и креп-кие. Принц смотрит на меня, и его голубые глаза по-блескивают в тусклом свете.

— Это не ответ на мой вопрос.

Я крепко прикусываю нижнюю губу, словно боясь, что слова хлынут наружу неудержимым потоком.

— Да, — наконец признаюсь я. — Было и что-то настоящее.

Сёрен мгновенно смягчается, складка у него между бровями разглаживается. Он качает головой.

— Мы могли бы всё исправить, Тора...

— Не называй меня так! — рявкаю я, потом спох-ватываюсь — не разбудить бы Цаплю и Блейза. Мне бы не хотелось, чтобы друзья слышали этот разговор. Я понижаю голос и говорю, печатая слова:

— Меня зовут Теодосия.

Сёрен качает головой. Похоже, для него разница невелика — подумаешь, одно имя или другое, — од-нако для меня в этом имени заключается целый мир.

— Хорошо, пусть будет Теодосия. Ты же знаешь, я на твоей стороне.

— Знаю, — соглашаюсь я, помолчав. Я говорю ис-кренне. Ради меня Сёрен выступил против отца, был готов бросить свою страну и собственный народ.

— Тогда почему?.. — начинает было он и умолка-ет. — Потому что тогда ты потеряешь их уважение, они скажут, что ты позволяешь своим чувствам взять верх над разумом, что ты ставишь меня выше своей страны.

— И они будут правы, — отвечаю я. — Я не мо-гу, Сёрен.

Не знай я о берсерках, предала бы я Сёрена?

В том-то вся и беда: в моей жизни слишком мно-го «если», и если давать им волю, не сможешь оста-новиться.

Если бы принц не рассказал мне ту дурацкую исто-рию про кошек, смогла бы я его убить?

Если бы он не глядел мне в глаза таким смиренным взглядом, смогла бы я вонзить нож ему в шею?

Столько всевозможных путей, по которым я не пошла, они ползут вокруг меня, точно трещины по зеркалу, неслучившиеся события множатся, и в кон-це концов я перестаю понимать, в какой реальности нахожусь.

Сёрен качает головой.

— Мы хотим одного и того же, — уговаривает он меня. — Нам обоим нужен мир.

Я не могу сдержать смех. Какое простое решение, жаль, что его нельзя так легко воплотить в жизнь.

— Спустя десять лет угнетения моего народа, по-сле убийства десятков тысяч моих соотечественни-ков, после того как десятки тысяч сошли с ума в руд-никах. .. Над моими людьми ставили опыты, ты сам использовал их в качестве живого оружия. Как ты можешь даже думать о мире между нашими народа-ми? — Мне требуется всё мое самообладание, что-бы не заорать в голос, приходится сделать несколь-ко глубоких вдохов, чтобы успокоиться. — Между нами?

— И что? — не сдается Сёрен. — Ведь я тебя люблю.

Несколько мгновений я молчу, не зная, что отве-тить. Сёрен не тот человек, чтобы легко бросаться по-добными признаниями, уверена, он говорит совер-шенно искренне и сам верит в свои слова. Вот толь-ко это неправда.

— Ты любишь Тору, а Тора вообще не существует. Ты меня даже не знаешь.

Сёрен не отвечает, а я отворачиваюсь от него и подтягиваю колени к груди. Из глаз того и гляди польются слезы, но я сдерживаюсь. Я не сказала ни-чего, кроме правды, но эта правда меня совершенно не радует. Как бы мне хотелось спасти и свою страну, и Сёрена! Но это невозможно, и потому я выбираю свою страну. Пусть он мне и небезразличен, но я не могу простить ему смерть берсерков, да и он вряд ли простит мне предательство, вне зависимости от того, что он сейчас говорит.

Нас разделяет выжженная, промерзшая земля, за-сыпанная солью, на такой почве уже ничего не вы-растет.

Не знаю, как долго мы молчим, но я чувствую на себе взгляд Сёрена и ощущаю его боль. Я уже почти жалею, что не выпила чай со снотворным — забвение лучше, чем эта выматывающая тишина.

Блейз вздрагивает во сне, вскидывает руки, словно борясь с невидимым противником. Я перехватываю его запястья и прижимаю к койке, пока друг не уда-рил себя или меня. Наконец Блейз затихает, и я отпу-скаю его руки, потом приглаживаю его волосы, отво-дя со лба взмокшие пряди.

— Ты ему не поможешь, — спокойно говорит Сёрен. — Ты и без меня это знаешь.

Не поворачиваясь к принцу, я снова сворачиваюсь клубком и теснее прижимаюсь к боку Блейза.

— Понятия не имею, о чем ты