La Storia. История. Скандал, который длится уже десять тысяч лет - Эльза Моранте

Именно в тот период, во время своих летних путешествий по Италии, Давиде повстречал в Тоскане анархистов и начал вместе с ними, под фальшивым именем, вести подпольную агитацию. В сентябре 1943 года немцы арестовали его по доносу осведомителя.

Теперь, по всей видимости, он прекратил всякую политическую деятельность и ни с кем не общался. Из всех своих бывших знакомых в Мантуе он стал разыскивать одну девушку, любовь его юношеских лет, обозначая ее в письмах к Нино с помощью начальной буквы имени «Г». Девушка эта, крещеная, не еврейка, старше его года на два, была его единственной настоящей любовью. Во времена, когда она встречалась с Давиде, это была красивая фабричная девчонка. В 1942 году она изменила Давиде с одним фашистом, а позднее, во время оккупации, спала с немцами. Потом она ушла с фабрики и уехала из Мантуи. Говорили, что в Милане после ухода немцев ее обрили наголо, как коллаборационистку, но в общем никто ничего толком не знал. Не было новостей и о ее родителях, много лет тому назад эмигрировавших в Германию в поисках работы. Как ни пытался Давиде узнать что-нибудь об этой девушке, никто ничего не мог ему сообщить.

У него больше не было знакомых, а его единственным корреспондентом был Нино, которому он писал довольно нерегулярно: то по два письма в день, то ни одного в течение нескольких недель. Нино отвечал ему в лучшем случае открыткой (написать письмо для него было мукой, лист бумаги и ручка напоминали ему о школе, у него тотчас же пальцы сводила судорога и по руке бегали мурашки). Нино выбирал цветные открытки, глянцевые, юмористические, писал только приветы и подписывался. Если рядом был младший брат, он, водя его рукой по бумаге, дописывал: «Узеппе». Нино не понимал, почему Давиде так задерживается в Мантуе: уезжая, он собирался пробыть там всего несколько недель, чем же он там занимается, один во всей квартире? Зная его, он думал: «Наверное, пьянствует». Время от времени он заявлял: «Поеду, привезу его», но его таинственные экспедиции на север и на юг от Рима пока не достигали Мантуи. Впрочем, Давиде обещал в каждом письме, что вот-вот вернется, как только получит какие-то деньги. Когда деньги кончатся (добавил он в одном из писем), он наймется поденщиком или рабочим на любую физическую работу, которая не позволяла бы думать. Он собирался заняться самым тяжелым, изнурительным трудом, таким, чтобы вечером, вернувшись домой, от усталости хотелось одного — свалиться на кровать… На этот счет Нино сильно сомневался: он помнил, как Давиде в день их приезда в Неаполь, выпив, рассказал ему о своих планах на будущее, которые строил с детства: самым главным в этих планах было написать книгу. Одной книгой, говорил Давиде, можно изменить жизнь всего человечества. (Он сразу же пожалел о своей откровенности, нахмурился и заявил, что пошутил; если бы он и собрался писать, то только порнографические истории.)

Кроме того, Нино узнал в свое время от Давиде, что тот уже пробовал стать рабочим, но попытка закончилась неудачей. Это случилось лет шесть тому назад, когда он только-только вышел из отроческого возраста. Его официальным статусом тогда было: неучащийся студент, так как по расовым законам он не имел права учиться ни в одном государственном учебном заведении королевства. Но для Давиде именно тогда начался период наивысшей активности, потому что, освободившись от занятий, он почувствовал прелесть свободы, хоть и полной риска. Уже давно в душе своей он решил посвятить себя революционной деятельности, и решение это стало обдуманным и окончательным (он скорее отсек бы себе руки, чем отказался от него!). Теперь, наконец, наступало время, когда можно было претворить это решение в действие.

Он считал себя взрослым. Чтобы узнать настоящую жизнь, Давиде полагал своим долгом испытать на себе труд рабочего на фабрике — он, живший среди буржуазии. Его взгляды, как настоящего анархиста, совершенно исключали власть и насилие над человеком в какой бы то ни было форме. Только через личный опыт, считал Давиде, он мог бы почувствовать себя близким к той части человечества, которая в современном индустриальном обществе с рождения предназначена судьбой к угнетению и организованному насилию: он имел в виду рабочий класс.

В тот же год ему удалось через знакомых устроиться простым рабочим на одно из промышленных предприятий на севере — то ли в Генуе, то ли в Брешии, то ли в Турине. Нацисты одерживали одну победу за другой, и даже на заводах это был не лучший период для деятельности анархистов. Однако Давиде Сегре смеялся над победами гитлеровской коалиции, убежденный в том, что это была ловушка, приготовленная судьбой для окончательной и неизбежной гибели нацифашистов (то есть буржуазии), после которой песня революции разнеслась бы по всей земле!

Дело в том, что юный, неопытный Давиде Сегре воспринимал человечество как единый организм. Подобно тому, как каждая клеточка его тела стремилась к счастью, так и все человечество, думал он, стремится к нему же: в этом состояло его предназначение, и оно неизбежно когда-нибудь должно было реализоваться!

Я не знаю, как удалось этому еврейскому юноше, скрывающемуся от властей, обойти все формальности при устройстве на работу. Мне сказали, что благодаря некой махинации на заводе не знали, кто он на самом деле, да и другие (даже в семье) не догадывались об этом его опыте, который он скрывал от всех, кроме нескольких помогавших ему близких друзей. Мне же обо всем рассказал Нино, да и то в комическом ключе (хотя для Давиде его попытка стать рабочим обернулась трагедией), вот почему мои сведения неполны и приблизительны.

Место, куда с первого дня определили Давиде, было громадным, величиной с площадь, строением под железной крышей, на три четверти заполненным сверху донизу огромными работающими механизмами. Давиде перешагнул его порог с чувством почтения, как вступают на священную территорию: то, что для него было свободным выбором, для других находящихся здесь людей являлось наказанием. Наряду с чувством возмущения он испытывал также сильное волнение, потому что наконец-то он оказывался — и не как простой свидетель, а как участник — в центре циклона, то есть в растерзанном сердце существования.

Поскольку его сразу же поставили к станку, он в тот момент мало что разглядел из окружающей обстановки. Строение беспрерывно сотрясалось от такого грохота, что вскоре барабанные перепонки начинали болеть. Человеческого голоса, даже крика, невозможно было услышать в этом шуме. Кроме того, казалось, что строение раскачивается, как во время землетрясения, вызывая нечто вроде морской болезни, которая усиливалась от пыли и едких и резких запахов, исходящих неизвестно откуда. Давиде, в своем углу постоянно ощущал их привкус во рту, в носу, при каждом вздохе. Дневной свет в этом огромном пространстве почти без окон был слабым и мутным, а электрическое освещение в некоторых местах — таким ослепительно ярким, что пронзало насквозь, как лампа на допросе с пристрастием. Из нескольких узких окон, расположенных вверху, почти под крышей, некоторые были сплошь покрыты черноватым налетом, а в открытые окна врывался ледяной влажный воздух (дело было зимой), который сталкивался внутри помещения с раскаленным паром, вызывающим такой же упадок сил, как болезнь с сорокаградусной температурой. В глубине помещения сквозь дым и пыль смутно виднелись языки пламени и потоки лавы; находящиеся рядом с ними человеческие фигуры казались не реальными людьми, а плодом ночного бреда: отсюда внешний мир с его еле слышными звуками (голоса, трамвайные звонки) представлялся неким неправдоподобным миром, как заполярная Гренландия.

Однако Давиде внутренне был готов ко всему этому, как бесстрашный новобранец, стремящийся поскорее пройти боевое крещение. Он не смог все же предвидеть одного момента: полной невозможности общения между работающими.

Людей здесь (а их насчитывались сотни) нельзя было назвать хотя бы душами, как при крепостном праве. Приставленные к машинам, которые своими огромными телами изолировали и почти заглатывали их крошечные тела, люди превращались в кусочки дешевой материи, которая отличалась от железной материи машины лишь своей хрупкостью и способностью страдать. Неистовый железный организм, закабаливший их, равно как и прямой смысл их деятельности оставались для рабочих загадкой без ответа. Им ничего не объясняли, да они и не ждали бесполезных объяснений; для получения наибольшей отдачи (а только этого от них и требовали, это был своего рода договор не на жизнь, а на смерть) единственным убежищем рабочих было безразличие, доходящее до отупения. Законом каждого дня была для них необходимость выжить. Они носили свое тело как знак этого безусловного закона, не разрешающего удовлетворить даже простой животный инстинкт удовольствия, не говоря уже о человеческом желании знать. Разумеется, о существовании таких «государств в государстве» Давиде Сегре прекрасно знал, но до сих пор они виделись ему как бы сквозь густой туман, почти облако…