La Storia. История. Скандал, который длится уже десять тысяч лет - Эльза Моранте

В Китае продолжаются бои между Народной Армией и Гоминьданом.

В Италии проходят первые всеобщие выборы в Конституционную ассамблею и референдум о республике или монархии: побеждает республика. Королевская семья отправляется в изгнание.

Заседает Конституционная ассамблея.

Новые жертвы в Сицилии во время столкновений крестьян с полицией.

В Палестине обнаруживается невозможность совместного существования арабов и еврейских иммигрантов. Еврейский терроризм и арабский контртерроризм.

Гражданская война в Греции — зоне британского влияния, где партизаны снова взялись за оружие против реакционной монархии, поддерживаемой англичанами. Быстрые и жестокие репрессии со стороны властей. Советский Союз, в соответствии с Потсдамскими соглашениями, хранит по этому поводу дипломатическое молчание.

В Беркли (США) создан синхроциклотрон мощностью в 340 мегаватт.

В Риме, во время столкновений рабочих с полицией, двое рабочих убиты, много раненых. В Нюрнберге суд над нацистскими главарями завершается двенадцатью смертными приговорами. На разных этапах судебного разбирательства было произведено нечто вроде публичного вскрытия государственного организма рейха, то есть промышленно-бюрократического механизма извращения и деградации, ставших основными функциями государства («славная страница нашей истории»[20]).

В Северном Вьетнаме французы бомбят Хайфон (шесть тысяч убитых) и занимают министерство финансов в Ханое. Хо Ши Мин призывает вьетнамский народ к освободительной войне.

1

В первых числах января 1946 года Маррокко узнали, что один их родственник из Валлекорсы (деревни, находящейся недалеко от СантʼАгаты) на днях тоже вернулся из России, и их надежда увидеть Джованнино, воскрешенная ранее возвращением Клементе, вновь ожила… Она расцветала каждое утро вместе с рассветом («может быть, сегодня…»), а к вечеру угасала, чтобы опять возродиться на следующее утро.

Родственник из Валлекорсы, который во время русской кампании также потерял здоровье, теперь лечился от туберкулеза в санатории Форланини в Риме, где Маррокко часто его навещали. Он охотно отвечал на их бесконечные вопросы, но, по правде сказать, о Джованнино знал еще меньше, чем Клементе. Они с Джованнино потеряли друг друга из виду еще до окончательного развала, когда отступление только начиналось. Джованнино тогда был здоров… Но потом приказы военачальников стали противоречить друг другу. Не было средств ни для защиты, ни для выживания, это уже называлось не войной, не отступлением, а просто истреблением. Хорошо, если десять из ста итальянцев, попавших в мешок, вышли из окружения живыми. Родственник Маррокко в самом начале нашел убежище в семье русских крестьян («полуголодные бедняки, как и мы в Валлекорсе»), которые приютили его в своей избе и кормили, чем могли, пока деревня не была сожжена.

Филомена и Аннита по многу раз расспрашивали родственника об одном и том же, стараясь разузнать все детали. Любая новость, услышанная от вернувшихся, даже дурная и неблагоприятная, давала повод для новых надежд на возвращение Джованнино. Отец же не разделял этих ожиданий, считал их утопией. Каждый раз, когда на лестнице слышался шум шагов, Филомена и Аннита разом поднимали глаза, на мгновение отрываясь от работы, и вздрагивали… Потом они снова опускали глаза, не обменявшись ни словом.

Однажды карты Сантины ответили, что Джованнино в пути, без прочих уточнений. В другой раз малышка вбежала, запыхавшись, и сказала, что только что видела Джованнино, стоявшего на лестничной площадке на третьем этаже. Все бросились вниз: на площадке никого не было. Однако малышка утверждала истерическим тоном, что не ошиблась: она видела человека в солдатской форме и шинели, обутого в подбитые гвоздями ботинки альпийского стрелка. Он стоял в углу между двумя дверями и, по ее словам, пристально посмотрел на нее, нахмурив брови и подавая знак молчать. Да как же она его узнала, если никогда раньше не видела? «Светлые волосы, рост средний, как у него», — отвечала малышка. — «Это был он!!» — «А почему ты с ним не заговорила?» — «Я испугалась».

Отец, который находился тут же, пожал плечами, но Филомена и Аннита в тот день несколько раз спускались по лестнице и выглядывали из двери на улицу в надежде увидеть солдата. Они подозревали, что Джованнино мог обидеться на них за что-нибудь, например, за то, что его комната занята чужими людьми… Уже с ноября Ида почувствовала, что пора искать другую квартиру, а тут случай ей помог: одна старушка, клиентка Филомены (та самая, которая, впервые увидев Нино, сказала: «Так бы всего его и расцеловала»), в феврале-марте собиралась переселиться из своей квартиры в этом же районе Тестаччо к дочери, которая жила в Риети.[21]

За несколько тысяч лир она готова была сдать свою квартиру. Иде, у которой еще оставалась часть ам-лир, полученных от Нино, удалось вручить их старушке в качестве аванса с обещанием вскоре заплатить остальное (она надеялась получить некоторую компенсацию как пострадавшая от войны или, в крайнем случае, попросить в министерстве заем в счет будущей зарплаты).

Таким образом, вскоре у Иды и Узеппе снова мог появиться свой угол. Ида с нетерпением ждала этого момента также и потому, что надеялась, что более удобное жилище сразу же благотворно повлияет на настроение и здоровье Узеппе.

Узеппе был бледненький, худенький. Он не мог больше, как в предыдущие зимы, тихонько сидеть и думать или наблюдать за кроликом и за дедом. Особенно по вечерам его охватывало беспокойство. Он что-то бормотал, носился по комнатам, наклонив голову, как будто хотел проломить стены. Хозяйка и невестка, которым он мешал, ворчали на него, как обычно, но, к счастью, в последнее время ввиду его скорого переезда на другую квартиру они стали терпимее относиться к беспокойному жильцу.

Вечером Узеппе, хоть и засыпал на ходу, ни за что не хотел ложиться в кровать. За этим его капризом Иде почудилась некая тревожная боязнь. С некоторого времени Узеппе спал неспокойно, то и дело просыпаясь. Цепь таких беспокойных ночей началась прошлым летом. Особенно одна из них оставила в памяти Иды горький след. Это произошло вскоре после случая на кухне, когда Узеппе старательно рвал газету со странными фотографиями, повторяя за матерью: «Она глязная». Казалось, что и этот эпизод, как многие другие, стерся из его памяти. Однако спустя неделю Иду разбудил ночью странный продолжительный звук, похожий на рыдание. Она зажгла свет и увидела, что Узеппе сидит рядом на кровати, откинув простыню, и исступленно машет руками (таких больных врачи называют кластоманами. Они исступленно рвут на себе больничную одежду). Узеппе же, по причине летней жары, был гол и этими отчаянными движениями, казалось, хотел содрать с себя кожу. «Глязная! Глязная!» — простонал он с угрожающими нотками в голосе, как маленький зверек, пытающийся испугать вооруженного охотника. Он даже не замечал мать, поглощенный бог знает какими видениями, приснившимися ему, но которые он как будто разглядывал сейчас там, на стене, куда неотрывно смотрел широко раскрытыми глазами. Мать звала его, но он не слышал. И даже ласковые слова, которыми она обычно в таких случаях отвлекала его внимание, не возымели действия. Некоторое время он сидел так, напрягшись, потом, сломленный тем неясным и страшным, чему он должен был противостоять в одиночку, Узеппе упал на кровать и свернулся калачиком, прикрывая голову руками. Почти тотчас же он снова погрузился в сон. Эта ночь была первой в целой веренице ночей, когда собственные сны Иды и тревожные видения Узеппе путались в ее голове при каждом пробуждении. Действительно, ей снова стали сниться сны, однако замысловатые сновидения оставляли у нее в мозгу не четкие воспоминания, а лишь неясный болезненный след. То, что во сне ей представлялось грохотом бури или подземным толчком, на самом деле оказывалось бормотанием или стоном Узеппе, и она резко просыпалась. Иногда это были обычные небольшие расстройства сна, которые случаются с детьми и со взрослыми: спящий Узеппе что-то бормотал, губы у него дрожали, лицо искажалось, зубы стучали. Иногда он кричал или звал на помощь: «Ма! Ма-а-а!». Однажды Ида увидела его уже проснувшимся; Узеппе рыдал, как будто случилось несчастье: он описался в постели. Но чаще всего он просыпался с плачем без всякой на то причины, или, еще не проснувшись, цеплялся за мать, как будто скрываясь от какой-то чрезвычайной опасности. На его влажном от пота лице открывались голубые глазки, еще полные несказанного страха. На вопросы матери он отвечал туманно и бессвязно, повторяя, что видел «слиском много» снов. «Не хосю столько снов», — говорил он голосом, дрожащим от страха. «Какие сны? Что тебе приснилось?» — «Слиском много снов, слиском много», — повторял он. Казалось, его пугала сама необходимость пересказывать эти многочисленные сны.