Я — ярость - Делайла Доусон

спотыкаясь, отшатывается, судорожно оглядывает магазинчик в поисках спасительного выхода.

Такие вопросы не задают в наши дни — и уж точно на них не отвечают.

— Не бойся, не надо бояться, — добавляет девушка осторожно, будто Элла — перепуганная псина. — Ты все не так поняла.

Элла смотрит на банку супа в руке. Она еще не закончила забег по магазину, и ей очень нужно купить еды. У нее нет ни капли энергии, и мозги не работают, она никуда больше не готова идти. Но эти люди… напугали ее? Забавно, потому что они вовсе не выглядят угрожающе. Но они задали вопрос, а от этого вопроса весь организм, тело и разум — все одномоментно переходит в режим паники. А это совсем нехорошо. Голод, бессонница, стресс… ей бы не хотелось в припадке Ярости причинить вред милой девушке или попасть под горячую руку вооруженной охране.

— Она выглядит голодной, — говорит бесцеремонный человек, как будто Элла в самом деле тощая пугливая бродячая собака.

— Она выглядит напуганной, — поправляет уставшая девушка. — Ты боишься? Ты спросила, в порядке ли я, но ты сама-то как?

И тут происходит нечто совсем из ряда вон: Элла внезапно начинает рыдать.

Она совсем не склонна плакать. Жизнь с отцом научила ее, что если будешь плакать в присутствии других людей, то над тобой будут насмехаться, или оскорблять, или даже ткнут пальцем в грудь или плечо так сильно, что останется синяк. Но вот уже несколько недель с ней никто не разговаривал, если не считать дядю Чеда. Она переписывается онлайн с разными людьми, но это общение в попытках выудить информацию или сплетни, от скуки, а не потому, что кто-то на самом деле волнуется за Эллу.

Никто не спрашивал Эллу, как она, с тех пор как заболела мама. После первого приступа Ярости даже она перестала интересоваться. И бабушка не спрашивала. И дядя Чед.

Вообще никто.

И вот шлюзы наконец прорвало.

— Я тут ни при чем, — оправдывается бесцеремонный человек неопределенного пола, но они оба подходят к Элле ближе и выглядят при этом обеспокоенными.

Девушка даже ставит корзинку на пол и заключает Эллу в объятия. Она пахнет… ну, на самом деле не очень приятно, как обычный человек на жаре и еще что-то вроде пива, отбеливателя или, может быть, пачули. Конечно, от Эллы пахнет не лучше. Но это искреннее, теплое, крепкое, открытое объятие, и Эллу так не обнимали со времен детского сада.

От этого она плачет еще горше.

Она ощущает, что забыла, каково это — быть человеком, будто она животное, вроде крысы, которое должно прятаться в темноте, которое заслужило гнетущую жару, спертый воздух и голод в стенах дома мистера Риза. Храбрая беззаботная девчонка с детской площадки сгинула, как только Элла забилась обратно в свою нору ради безопасности, но, по сути, загоняя себя в ловушку.

Может, людям просто нельзя так долго быть в одиночестве.

Может, у нее внутри что-то сломалось еще во время ковида, когда пандемия совпала с половым созреванием и она на год застряла в четырех стенах с семьей: пряталась у себя в комнате и уклонялась от объятий, потому что у нее выросла грудь, и это было неловко, и девочка внутри нее была обязана внезапно превратиться в женщину. Бруки почти единственная, кого Элла регулярно обнимала с тех пор, как ей исполнилось тринадцать. Иногда она думает, вернется ли вообще в норму, будет ли ощущать, что это естественно — просто прикасаться к другим людям.

— Эй, все нормально, — говорит девушка и гладит ее по спине. — Давай, не держи это в себе.

— Какие-то проблемы?

Элле не нужно поднимать голову, она и так прекрасно знает, что это кассир.

— Нет, а у вас? — спрашивает бесполый человек, закрывая собой Эллу и девушку от кассира. Голос у него становится грубее, злобнее, более мужским.

— Мне проблемы не нужны, — заявляет кассир, но таким тоном, будто имеет в виду прямо противоположное. — Могу вызвать охрану в любой момент.

— С чего вдруг? Плачущие девчонки у нас теперь представляют угрозу?

— Я… эм…

Элла хихикает, уткнувшись в плечо девушки. Даже в полном раздрае она способна оценить красивый ответ, который ставит придурка-кассира в тупик.

— У нас тут убийственная пандемия в разгаре, — поверх головы Эллы замечает девушка, не прекращая гладить ее по спине. Это звучит крайне рассудительно. — Буквально каждый человек на земле живет сейчас с непроработанной травмой. Те, кто плачет на публике, не должны восприниматься как проблема, напротив, это не только разумно, но и в высшей степени полезно для общества в целом. А вы когда в последний раз плакали?

Парень фыркает.

— Покупайте уже, что хотели, или я прикажу вышвырнуть вас отсюда.

Девушка с облегчением выдыхает, и Элла понимает, что кассир предпочел ретироваться, а не обсуждать свои чувства.

— Гребаный патриархальный бред, — бормочет бесполый человек.

Элла отстраняется и вытирает лицо (не то чтоб это сильно помогло). Девушка права: у многих остались проблемы еще со времен ковида, а теперь психику травмирует крайне захватывающая пандемия Ярости.

— Я нормально, — говорит она, не глядя девушке в глаза, но мечтая быть таким человеком, который сможет это сделать. Она понимает, что так и вцепилась в банку, совершенно по-идиотски. — Ну, не хуже остальных, по крайней мере. Не то чтоб совсем в порядке, но зато достаточно соображаю, чтобы не покупать тушенку, которую не смогу разогреть.

Чувствуя себя полной идиоткой, Элла ставит банку обратно. Девушка опять склоняет голову, и на лице у нее читается беспокойство.

— Почему не сможешь разогреть?

— Да плевать, — говорит ее спутник, оглядываясь через плечо. — Ты можешь разогреть еду у нас. Давайте-ка, берем все, что хотели, и пошли отсюда, пока мистер Скрытое Ношение Оружия не решил, что мы чересчур опасны и с нами справится только полицейский из службы безопасности. — Он хватает с полки три банки тушеной говядины и идет по проходу, но потом оборачивается. — Погоди, а тебе есть восемнадцать?

Элла качает головой. Ощущение, что опасность где-то поблизости, снова охватывает ее, потому что ну с чего бы ее возраст имел значение?

— Черт подери.