Как поймать монстра. Круг третий. Книга 2 - Арина Цимеринг

животе появилась точка сингулярности, сводящая его, Киарана, к отрицательной бесконечности. Он не терял сознания: он все еще знал, где находится, но происходящее становилось все более плоским, более далеким, пока он проваливался вовнутрь себя, постепенно падая за горизонт событий. Киарану всегда нравилась физика: он знал, что для него это падение будет длиться вечность.

А потом эта черная дыра пришла в ярость.

Киаран почувствовал эту ярость глубже, чем любую боль: в грудной клетке, ближе к сплетению ребер, его начало выворачивать наизнанку. Самайн больше не пытался поглотить его – он ревел и захлебывался яростью, отдающейся дрожью в каждой мышце, и пытался выбраться обратно.

«Ты останешься, – сказал ему Киаран, – ты останешься здесь».

И не почувствовал ни капли страха.

Все шло правильно. Все началось и одновременно – все закончилось, и теперь уже поздно что-либо менять.

И это был его выбор.

– Киаран.

Киаран с трудом поднял голову.

Все вокруг превратилось в размытую пелену – кроме лица напротив. И это лицо больше не было пустым – но долгое мгновение оно казалось Киарану… растерянным. Он никогда не видел у мистера Махелоны такого выражения – и больше никогда не увидит. Но сейчас эта мысль не принесла горечи – он и не должен больше его увидеть. Он должен закончить это, и впервые за все время Киаран знал, что ему это по силам.

Он сможет.

– Он не…

Рывки прошли по позвоночнику, вдоль плеч, в затылок, но Киаран продолжил:

– Он не может. Выбра…

И подавился вдохом. Каждый орган, каждая ткань пыталась разойтись в стороны – и давление непрерывно нарастало, с каждой секундой все сильнее пытаясь разорвать его на куски.

Что-то удержало его на месте. Оказалось, что его трясет, – и это были руки мистера Махелоны, подхватившего Киарана под локти.

– Я дам гейс…

Ярость Самайна разрывала солнечное сплетение – будто что-то рванулось наружу, не рассчитав силы, и тут же наткнулось на границу. Мистер Райс и вправду выполнил свою работу: Киаран чувствовал, как печати на его коже горят, удерживая всю эту мощь внутри.

Он вцепился в руку мистера Махелоны и, глядя ему в глаза, с трудом вытолкнул из себя:

– И вы сделаете это. Поможете мне… его нарушить.

На его лице не было ни удивления, ни отторжения – лишь выражение, которое Киаран не мог понять, но это было неважно.

Это всегда был он. Он приходил – и страх заканчивался. И теперь он здесь.

– Мистер Махелона.

А значит, Киарану нечего бояться.

– Я даю вам клятву, что не умру.

* * *

– И вы сделаете это. Поможете мне… его нарушить.

А каждый, кто нарушает гейс на Самайн, умирает.

Кэл знал об этом – казалось, это чуть ли не первое, что он узнал об этом месте; еще до того, что оно сделало со всеми ними.

Каждый, кто нарушает гейс, умирает – и Киаран собирался это сделать. Он стоял перед ним, с белым измученным лицом, на котором не было ни капли сомнений. Руки и плечи его тряслись, покрытое символами тело ходило ходуном, и дышал он с трудом, удерживая внутри себя существо такой силы, – но каждое слово произносил твердо. Не просил, не спрашивал – говорил, что нужно сделать.

– Бог… бог должен умереть.

Если Самайн заманил нас сюда обманом, ты единственный, кого он не ожидал увидеть в своих владениях. Единственный, кого он действительно пытается убить.

И единственный, кто в итоге убьет его.

– Мистер Махелона.

«Я не хотел этого для тебя», – сказал ему тогда Кэл. «Что ты хочешь сделать, когда мы выберемся отсюда?» – спросил он его. «Я не собираюсь становиться причиной твоей смерти, Киаран Блайт», – пообещал он.

Но, глядя на него сейчас, Кэл понял то, что давно должен был понять: никакие из его слов не имели значения. Это не в его власти. Киаран был бесстрашным и упрямым – и только ему в конечном счете принадлежала эта власть.

Мне хочется самому решать, когда жить, а когда умирать.

Так ты сказал.

И ты решил.

– Я даю вам клятву, что не умру.

* * *

Образ мистера Махелоны задрожал перед глазами, одна из опор под ним ушла, и Киаран вцепился в оставшуюся руку, чтобы не упасть. Она казалась обжигающей, хотя Киаран не был уверен, что замерз. Тело не ощущало никакой температуры – постепенно оно просто переставало слушаться. Самайн метался в мышцах, дробил суставы изнутри, давил на основание черепа, где сходились нервы, – с каждым мгновением удерживать его было все сложнее. Киарану казалось, что все его тело может распасться в один случайный миг.

Когда лицо мистера Махелоны снова обрело четкость, его глаза были спокойными и сосредоточенными – и Киаран почувствовал облегчение. «Все так, – подумал он, – все правильно. Он здесь, а значит, не случится ничего плохого».

Пока мистер Махелона тут – не случится ничего плохого.

Киаран увидел и вернувшуюся в фокус руку – красную, всю в крови. И нож в этой руке.

Почему-то в плывущей размытой реальности Киаран видел его неожиданно четко: каменная грубая рукоять и тусклый металл лезвия, покрытый символами. Пальцы мистера Махелоны обхватывали рукоятку уверенно и твердо, как и должны. Потому что эта рука и этот нож – то, что убьет Самайна.

Они встретились взглядами – и в этот момент Киаран понял, что эти глаза будут последним, что он видит в своей жизни. Мысль не пугала.

Может, именно за этим они когда-то и встретились. Может, Киаран всю жизнь знал, что умрет ровно по этой причине – чтобы его смерть не была напрасной. Может, потому он и оказался связан именно с мистером Махелоной: единственным из всех людей, который никогда не сомневается.

– Все будет в порядке, – зачем-то пообещал ему Киаран. – Верьте мне.

– Я верю тебе, – ответил мистер Махелона.

И лезвие вошло Киарану в грудь.

* * *

– Я верю тебе, – ответил Кэл.

И он правда верил.

Верил, когда туго обхватил рукоять, чтобы не дрогнуть, чтобы не ослабить хватку в последнюю секунду. Верил, когда нож вошел в тело. Верил, когда все, что было между лезвием и сердцем, пропустило металл внутрь, и Кэл почувствовал, как рукоять в его ладонях отозвалась тугим, тяжелым сопротивлением, когда железо погрузилось глубже, чем он рассчитывал.

И верил даже тогда, когда Киаран резко выдохнул, продолжая смотреть ему в глаза, – и на мгновение стал испуганным.

Кто-то ведь должен был верить.

Кэл не убирал рук. Он продолжал держать нож, потому что нельзя было отпустить его раньше, чем все