"Фантастика 2023-127" Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Острогин Макс

– Но, Боже милостивый! За это не убивают! – не выдержав, вскрикнула вслух Мария Фёдоровна и, оглянувшись, добавила: – Прости, Господи!

И перекрестилась на «Купину Неопалимую», стоящую на краю стола. Эта икона стала спутницей императрицы после того страшного крушения, которое разделила её жизнь на «до» и «после»[95]. Тогда никто из императорской семьи не погиб и даже не пострадал, хотя погибли все лакеи, официанты и даже собака, лежавшая у ног царя. Но после этой трагедии привычная и достаточно безмятежная жизнь закончилась, и в семье Марии Фёдоровны прописалась смерть. Сначала ушёл в самом расцвете сил, не дожив и до пятидесяти, Александр III, потом от чахотки сгорел Георгий… И вот теперь чуть не погиб Никки… Происходит что-то страшное и неуправляемое, что она, императрица и мать, понять не может…

Мария Федоровна взяла в руки очередное «донесение низов». Им оказалось письмо рано осиротевшей дочери обер-прокурора, поэтессы Зинаиды Гиппиус. Любимица литературного критика Философова, пытаясь объяснить происходившее в конце XIX – начале XX столетия, писала: «Что-то в России ломается, что-то остаётся позади, что-то, народившись или воскреснув, стремится вперед… Куда? Это никому не известно, но, на рубеже веков, в воздухе чувствуется трагедия. О, не всеми. Но очень многими, в очень многих».

«Ну что ж, если даже такие столпы консерватизма, как К.П. Победоносцев, не видели радужных перспектив, постоянно твердя, что Россия на всех парах идет к конституции, что ж тогда ждать от “ловцов душ” – поэтов и артистов? – подумала императрица. – Как там говорил по этому поводу конфидент обер-прокурора Святейшего синода генерал Киреев: “Слаб еще, не разыгрался поток конституционных идей, но плотина, которая ему противопоставляется, еще слабее!”»

– Плотина, – прошептала Мария Фёдоровная, откинувшись в кресле. Перед её мысленным взором встала могучая фигура покойного мужа – Александра III, и на его фоне – более чем скромный внешний вид сына – Николая II… Да … Какая уж тут плотина… Но мы ещё поборемся!

В то же время…

Тула. Лев Николаевич Толстой

Готовился побороться и Лев Николаевич, которому почти одновременно доставили решение Синода и личное приглашение императора на аудиенцию. Скорее всего, он проигнорировал бы и то, и другое, но уж очень заковыристо и необычно – не по протоколу – было составлено приглашение, где самодержец выражал надежду на встречу «если, конечно, писатель не испугается открытой дискуссии с ним и с клириками». Император, зная гордый нрав графа, самым бессовестным образом брал его на «слабо», и Лев Николаевич ожидаемо «закусил удила». «Кто испугается? Я? Да я их всех…» И вот теперь он сидел в ожидании поезда на Москву, перебирая свои записки и воспоминания, эволюцию своих чувств и мыслей при воцарении Николая II.

Вскоре после восшествия на престол молодого императора он начал писать рассказ-сказку «Молодой царь». Сюжет был прост: царь, только что вступивший на престол, решил, устав от трудов праведных, устроить себе отдых в рождественский сочельник. Накануне он много работал с министрами: утвердил изменение пошлины на заграничные товары, поддержал продажу от казны вина и новый золотой заем, одобрил циркуляр о взыскании недоимок, указ о мерах пресечения сектантства и правила о призыве новобранцев. Наконец, царь освободился, вернулся в свои покои и стал с нетерпением ждать прихода супруги, но пока ждал – уснул. Его разбудил некто – «он», кого царь ранее не знал.

По ходу рассказа становится понятно, что Толстой под видом этого неизвестного хотел показать Христа. Христос провел царя по различным местам, показав, к чему приводит исполнение его распоряжений, – к убийству на границе несчастных контрабандистов; к повальному пьянству в деревнях, где люди уже перестают быть людьми, теряя человеческий облик; к притеснениям неправославных христиан; к насилиям и смертям невинных в ссылках. После всего увиденного, проснувшись в слезах, молодой царь в первый раз «почувствовал всю ответственность, которая лежала на нем, и ужаснулся перед нею». В беспокойстве он вышел из своих покоев и в соседней комнате увидел старого друга своего отца. Тот попытался убедить его, что все не так уж плохо, что не надо преувеличивать собственную ответственность. «И ответственность на вас только одна – та, чтобы исполнять мужественно свое дело и держать ту власть, которая дана вам. Вы хотите добра вашим подданным, и Бог видит это, а то, что есть невольные ошибки, на это есть молитва, и Бог будет руководить и простит вас».

Услышав это, молодой царь обратился с вопросом к жене, а та не согласилась с царедворцем. Обрадовавшись сну, увиденному супругом, она, «молодая женщина, воспитанная в свободной стране», признала, что ответственность, лежащая на царе, – ужасна. «Надо передать большую часть власти, которую ты не в силах прилагать, народу, его представителям, и оставить себе только высшую власть, которая дает общее направление делам». Завязался учтивый спор: с царицей не согласился царедворец. Но царь вскоре перестал слышать спор, внимая голосу «спутника в его сне». Тот убеждал царя, что он, прежде всего, человек, у которого помимо царских есть и человеческие обязанности, вечные – «обязанность человека перед Богом, обязанность перед своей душой, спасением ее и служения Богу, установлением в мире Его царства».

«И он проснулся. Жена будила его, – завершал свое повествование Толстой, замечая: – Какой из тех трех путей избрал молодой царь, будет рассказано через пятьдесят лет».

Что выбрал молодой царь, писатель узнал после встречи государя с земствами в январе 1895 года. Самодержец бросил в лицо собравшимся, чтобы никто даже не мечтал о каком-либо участии в управлении страной. Люди сочли себя оскорбленными. Лев Николаевич встречался с одним из депутатов, присутствовавшим на том памятном приеме. В выражениях депутат не стеснялся: «Вышел офицерик, в шапке у него была бумажка; начал он что-то бормотать, поглядывая на эту бумажку, и вдруг вскрикнул “бессмысленными мечтаниями”, – тут мы поняли, что нас за что-то бранят, ну к чему же лаяться?»

Конечно же, к такому выбору царя Толстой отнёсся резко отрицательно. Даже начал работу над статьей о «бессмысленных мечтаниях», желая опубликовать ее в России. Потом понял, что цензура не позволит статье увидеть свет, и оставил эту идею. Сейчас граф раскопал в своих архивах и взял наброски с собой, намереваясь или зачитать публично или в крайнем случае подарить самодержцу, уведомив, что там всё про него:

«Ребенок начинает делать какое-нибудь непосильное ему дело. Старшие хотят помочь ему, сделать за него то, что он не в силах сделать, но ребенок капризничает, кричит визгливым голосом: “Я сам, сам”, – и начинает делать; и тогда, если никто не помогает ему, то очень скоро ребенок образумливается, потому что или обжигается, или падает в воду, или расшибает себе нос и начинает плакать. И такое предоставление ребенку делать самому то, что он хочет делать, бывает если не опасно, то поучительно для него. Но беда в том, что при ребенке таком всегда бывают льстивые няньки, прислужницы, которые водят руками ребенка и делают за него то, что он хочет сделать сам, – и сам не научается, и другим часто делает вред».

Перечитав ещё раз своё творение пятилетней давности, писатель нахмурился. Нет, не подойдёт – слабовато… придётся ещё объяснять, что под няньками он имел в виду русскую бюрократию в виде стаи «жадных, пронырливых, безнравственных чиновников, пристроившихся к молодому, ничего не понимающему и не могущему понимать молодому мальчику, которому наговорили, что он может прекрасно управлять сам один».

Покачав головой, Лев Николаевич решительно взял в руки карандаш и на обороте размашисто начертал: «Вас, вероятно, приводит в заблуждение о любви народной к самодержавию и его представителю – царю то, что везде, при встречах Вас в Москве и других городах толпы народа с криками “ура” бегут за Вами. Не верьте тому, чтобы это было выражением преданности Вам, – это толпа любопытных, которая побежит точно так же за всяким непривычным зрелищем. Часто же эти люди, которых Вы принимаете за выразителей народной любви к Вам, суть не что иное, как полицией собранная и подстроенная толпа, долженствующая изображать преданный Вам народ»[96].