Мировая история в легендах и мифах - Карина Кокрэлл

Но не ушел. Красиво очерченная шерстяным одеялом фигура. Откинутая на сторону грива цвета хорошо промореной палубы, под ней — голые, маленькие, смуглые лопатки. Быстрый взгляд на дорогие платье и белье, брошенные на стул у очага, и Христофор догадался: это, должно быть, она, та самая «благодетельница», что «подарила» брату лавку. «Пожаловала собственной персоной!» Никогда раньше она не приходила к ним в дом. Ему нужно было сразу повернуться и уйти. Но не ушел, а стоял и смотрел, не в силах отвести глаз.

Женщина почувствовала чье-то присутсвие в комнате и открыла глаза. Приподняла голову. Он шагнул к двери, ее «Постой!» остановило его, словно дернули поводья. Женщина уже сидела на постели, придерживая у груди одеяло. И сказала (не спросила) без тени смущения или неловкости:

— Ты — тот самый Кристофоро, старший брат Бартоломео, навигатор.

Ее неубранная, блестящая, темная грива разметалась. Она насмешливо смотрела на него в упор зелеными, шкодливыми, кошачьими глазами. Он старался не подавать виду, но сам растаял от этого «Кристофоро»: женский голос уже очень давно не произносил его имя на родной, итальянский лад, а все — то «Кристовао», то «Кристббаль». Иногда, правда, так его зовет Амельда, подражая Бартоломео, но Амельда с ее мужским басом — не в счет.

— Я самый…

Зевнула, прикрыв рот рукой. Зябко поежилась и приказала:

— Растопи камин. Холодно.

— Я лучше выйду, а вы бы оделись. Нехорошо, если Бартоломео вернется, а ваша честь тут… в чем мать родила.

Она улыбнулась чуть насмешливо.

— Мне нужно поговорить с тобой. Твой брат вернется из Синтры[284] только к вечеру. Я услала его по делам…

«Приказывает, словно слуге!» — подумал он с неприязнью. Не потому ли, что считает: купила их с братом со всеми потрохами за свою паршивую лавку?! Хотя — чего там! Конечно, купила…

Несмотря на эти свои мысли, он довольно быстро растопил едва тлевший камин, как она приказала. Огонь сразу начал облизывать поленья большим, послушным языком. Христофор чувствовал, что она рассматривает его, и напряженно думал о словах, которые были бы уместны в такой ситуации. Но ничего так и не придумал.

— Я давно собиралась познакомиться с тобой, Кристофоро. Твой брат говорил с тобой обо мне? Ну, конечно! Интересно, что?

— Да, говорил.

— Что же?

— Что некая благородная дона дала ему деньги на лавку. И за это он теперь с ней спит.

Ничего подобного от Бартоломео он не слышал, это были его собственные догадки, но ему очень захотелось сразу поставить эту уверенную в себе даму на место. Она богата, но нашел-то он ее сегодня в убогой Альфаме, в провонявшем рыбой доме, в чужой постели, в чем мать родила. Так что пусть не слишком о себе воображает…

Она весело захохотала.

— И все? Он говорил тебе только это? О, о тебе он говорил мне гораздо больше! А ты сердит. Значит, тебе не нравится, что при моем… содействии твой брат выкарабкался из бедности?

Христофор ничего не ответил, шуруя в камине.

От огня поплыло приятное тепло, утренняя промозглая сырость отползала в углы.

— Ты знаешь, как меня зовут?

— Нет, никогда не любопытствовал…

— Это пока не важно. Садись. — Она кивнула на край кровати, в ногах.

Он сел на край низкой деревянной кровати, вполоборота к ней, широко расставив ноги, стараясь держаться поуверенней. Поза вышла слишком нарочитой.

— Ну не чудо ли, что вам с Бартоломео удалось так случайно встретиться в Лиссабоне! — пропела женщина, по-прежнему подтягивая одеяло к подбородку. Тонкие пальцы. Большой перстень с зеленым камнем.

— Конечно, чудо.

Теперь он мог спокойно рассмотреть ее поближе. Вокруг глаз и рта хорошо видны морщинки, подбородок потерял четкость, хотя кожа нежная и скулы высокие. В том, как она обернула одеялом полную грудь, чувствовались женственность и несомненная искушенность в любви. Воображение услужливо «дорисовало» ему и остальные, едва скрытые тканью достоинства любовницы брата. Женщина поняла его взгляд, улыбнулась удовлетворенно.

— Бартоломео рассказывал, у тебя настоящий талант к срисовыванию карт и, раз увидев, запоминаешь ты их мгновенно.

— Один капитан начал учить меня штурманскому делу довольно рано.

— Ты и вправду хороший навигатор?

— Наверное. Сам ни одного корабля не потопил. Да и времени провел куда дольше в море, чем на суше.

— Ну не знаю, какой ты навигатор, а вот лавочник из тебя замечательный! Наконец-то продажа карт стала приносить доход. И все — благодаря тебе. Продавать книги по навигации — еще одна твоя прекрасная идея, которая мне и не приходила в голову.

Наметанным глазом он видел, что явно интересует любовницу брата.

Это придало ему смелости:

— Если благодетельная сеньора, так и не назвавшая себя, желает, чтобы лавка и дальше приносила доход, то я сейчас должен быть с покупателями. Но раз брат в Синтре до вечера, и если сеньоре так уж не хочется одеваться, я мог бы отогнать от нее холод куда лучше камина. А уж потом вернуться к делам…

И застыл, ожидая ее ответа.

Она невозмутимо рассматривала его, словно оценивая предложение. Потом приподняла голые плечи, словно в ознобе — ломко выступили тонкие ключицы. И сказала совершенно иным, обеспокоенным голосом:

— Меня зовут Исабель. Кристофоро, на самом деле я пришла за тем, чтобы поговорить с тобой об очень серьезном деле. Очень серьезном. Я знаю, что в моей лавке происходят странные вещи. Меня это сильно беспокоит. Приходят и уходят какие-то люди, что-то приносят и уносят. Что ты знаешь о людях, которые приходят к твоему брату?

— Народу к нам в лавку и вправду захаживает много. Приносят они обычно кошельки с монетами, а уносят — карты, книги. Однако покупают не так много, как хотелось бы. Иначе доходы были бы куда больше.

— Но не все они приходят за картами. У твоего брата есть странные знакомства…

— Есть, не спорю.

— Ты когда-нибудь слышал, о чем он говорит с этими людьми?

Христофор оглянулся и подался к ней заговорщически:

— Слышал. И не раз.

— О чем же? — Дама тоже слегка придвинулась.

— Ну вот, например, приходит одна девица с голоском странным, как у ребенка. Она частенько остается у него на ночь — уже простите меня, что выдаю родного брата с головой, сеньора Исабель — но не очень-то много эта девица говорит, все больше стонет за стенкой, как будто вот-вот родит, и просит: «Ах, не останавливайся, продолжай!» А уж что на это отвечает ей наш Бартоломео, и тоже довольно громко, так я не решусь вам и повторить. И можно ли после этого уснуть! — добавил с притворной досадой.

Гостья откачнулась и хохотнула:

— Шутник! А мне не до смеха. В городе только и говорят о тайных иудеях, что собираются на свои бесовские собрания, о еретиках из Франции, странствующих под видом купцов, о турецких и кастильских шпионах. В Лиссабоне даже стены имеют глаза и уши.

«И языки, чтобы доносить», — подумал Христофор. Но ничего не сказал, а слушал ее серьезно.

— Мне нравится твоя верность брату. Но ты наверняка и сам уже понял, что в лавке от него — все равно никакого толку. А неприятностей от Инквизиции можно получить очень много. Очень много. Ты меня понимаешь?

Христфоро молчал и тер лоб, словно пытаясь понять.

— Синьора, клянусь честью, если в лавку придет какой-нибудь тайный иудей, или французский еретик, или кастильский шпион, вы узнаете об этом первой.

Она улыбнулась.

— Это все, что мне нужно. Я знала, что мы поладим. Ты будешь сообщать мне, если увидишь что-нибудь подозрительное, все подробности. И об этом должны тотчас же знать альгуасилы. Ты послужишь королю. Возможно, тебя даже наградят. — Она посмотрела на Христофора многозначительно. — И ты ведь понимаешь:.. Если… Бартоломео… здесь не будет… лавка останется в твоей безраздельной собственности. Навсегда. Я завтра же могу выправить все бумаги. Вместе с рекомендательным письмом в Гильдию картографов. Даже сегодня, если желаешь…

Он радостно вскочил.

— И это действительно так?! Наконец-то!

— Завтра мы встретимся у меня в доме в Bairro Alto, и мы… обсудим все подробности нашего с тобой дела… — Она критически огляделась и потянула носом. — …в гораздо менее зловонной обстановке.

— У меня единственная просьба: я никогда не целовал благородную даму. Можно?..

Ей показалось подозрительным сочетание восторженного тона с пристальным взглядом, но, удивившись тому, как легко оказалось сделать этого генуэзца-навигатора доносителем, она подставила ему щеку. И лучше бы этого не делала. Хотя… что бы она ни делала сейчас, значения это все равно не имело.

Навигатор медленно приблизился, осторожно взял ее лицо в ладони, словно зажал между жерновами масличного жома, и долго-долго вытворял своим ртом такое, что…