Пламя под пеплом - Ружка Корчак

Возможно, это - единственный в лесу партизанский лагерь, который так принимает весть об освобождении. Вокруг на соседних базах пьют водку, голосят песни, пляшут. Там бьют вдребезги бутылки, палят из автоматов и пистолетов. Все это сливается в громовую симфонию, завладевшую старым бором. И только над еврейской базой - тишина. Словно устыдившись самих себя, стихая, падают шумы в замкнутое молчание этого лагеря

Три человека крадучись выходят с базы, огибая караульные посты. Это Витка Кемпнер, Аба Ковнер и автор этих строк. Нам надо уяснить самим себе, что делать сразу после освобождения, что сказать немногим уцелевшим членам нашего движения.

Должны ли мы дать указание вступать в Красную Армию или должны постараться собрать. людей и восстановить нашу организацию? Какое принять решение, когда война еще не завершилась и враг еще окончательно не разгромлен? И какой характер должна носить наша идейно-организационная работа в новых условиях? Ответы на эти вопросы требуют глубокого размышления и решения, которое должно быть и нравственным, и ответственным.

Хашомеровцев в лесу очень мало, причем преобладают девушки Допустимо ли их разъединить, снова поставить под угрозу тех, кто дожил до освобождения? Одно ясно, и на этом сходятся все надо собрать людей, которые остались в живых. Кто-то вспоминает об обращении к членам движения, написанном в лесу для итоговой брошюры об истории ЭФПЕО. Решаем передать его на хранение Рашке Твердин. Девочка не пойдет завтра в бой, и никто не заподозрит, что она прячет "секретный" материал.

Еще до рассвета партизаны готовы в дорогу. Они выстроились по порядку длинными рядами. Командиры придирчиво проверяют вещи. Они обещают, что после освобождения "имущество" партизан будет привезено в город и возвращено владельцам.

На "копане" отряды встретились - многие сотни людей вместе зашагали в сторону Вильнюса. Теперь уже нет нужды ни красться, ни прятаться. Крестьяне в селах, еще вчера устраивавшие на нас засады, теперь зазывают нас откушать и отдохнуть...

Среди марширующих бросается в глаза группа советских военнопленных, которая присоединилась сегодня к партизанам. Это - беглецы из концлагеря, главным образом, татары. Командование бригады согласилось их принять, но приставило к ним караульных, и советские партизаны не перестают отпускать в их адрес оскорбительные насмешки. Пленные на унижения не реагируют. Они замкнуты и молчаливы.

На одном из привалов неподалеку от городских окраин, когда люди, расположившись в роще, дожидались очередных приказов, внезапно послышались винтовочные залпы. Мы вскочили в испуге - не немцы ли? Нет, то были не немцы: оказалось, это расстреливали пленных. Их вывели в расход по приказу штаба фронта.

Приговор и его незамедлительное исполнение навели многих на невеселые мысли. Трудно было примириться со скорым судом, без следствия и без всякой возможности вымолвить хотя бы слово в свое оправдание. Извечные вопросы справедливости и милосердия, вины и предательства снова встали перед нами и сверлили мозг.

Вильнюс пылал. Город подвергался тяжелому обстрелу. Германские пикировщики атаковали колонны партизан. Хорошо укрепленный немецкий гарнизон продолжал оказывать сильное сопротивление. Тем временем партизаны отрезали врагу пути отступления.

10 июля еврейские партизаны вместе с колоннами бригады вышли к Бялой-Ваке километрах в двадцати от города. Отряд "Мститель" окопался в поле и залег в засаде.

С наступлением темноты разведчики ушли вперед. Они продвигались к тонущему во мраке безлюдному мосту через Бялу-Ваку. Пошли чуть в обход, опасаясь засады, и тут вдруг резко щелкнул винтовочный затвор: "Стой! Кто идет?" "Партизаны!" - "Пароль!" -"Красная Армия!" - звучал ответ.

С моста донесся топот бегущего человека. Здесь, возле моста на Бялой-Ваке год назад ночью, под проливным дождем проходили последние бойцы гетто, прорываясь в лес, а теперь тут стояла Витка в объятиях плачущего танкиста, солдата Красной Армии, родом из Могилева: "Да, да, - плакал он и смеялся, - их бин ойх а ид. А ид!" ("Да, да, я тоже еврей!").

13 июля 1944 года войска маршала Черняховского двинулись на северо-запад, держа путь на Кенигсберг. Тыловые части вступили в Вильнюс. По всем дорогам, ведущим к городу, двигался могучий поток регулярных и нерегулярных войск. Из всех шедших сюда партизан возвращались только евреи.

Во дворе ХКП еще валялись трупы расстрелянных. Кто-то улизнул из рядов отрядной колонны и, к вечеру вернувшись, сказал "Я видел живого еврея". Отряд шел по улицам Завальной и Киевской, и женщины, глядевшие из подворотен, шептались "Смотрите, сколько их еще осталось".

Через три дня после освобождения Аба Ковнер обратился к комбригу Юргису с предложением забросить добровольцев из числа партизан-евреев на землю Германии. Предложение было отвергнуто. Юргис ответил: "Люди, подобные вам, теперь нужны нам тут, чтобы восстанавливать жизнь".

Я МЕДЛЕННО ШАГАЮ ПО ПЕРЕУЛКАМ БЫВШЕГО ГЕТТО. Заглянув во двор, где помещался наш штаб, вздрагиваю от звука громких голосов на соседнем дворе польские женщины развешивают белье. Новые жители еврейской улицы.

Среди камней мостовой пробивается трава. Вот здесь был юденрат. Спортивная площадка гетто. На стенах - фигуры юношей и надпись: "В здоровом теле здоровый дух". Напротив - то, что тогда было другим миром, - городской рынок. Как и тогда, тут полно народу. Торговки завертывают селедку в страницы, вырванные из книг Танаха. Под лотками свалены разодранные тома из знаменитой еврейской виленской типографии братьев Ромм.

Спустя три дня после освобождения города вынырнули прятавшиеся евреи. Они крадутся по улицам, ищут какого-нибудь знакомого и приходят к большому зданию, где размещены еврейские партизаны, словно это - якорь спасения. Среди них есть такие, кто почти год прятался в канализационных трубах в уверенности, что на поверхности нет уже ни одного живого еврея и все уцелевшие - в подземелье. Свет солнца слепит их прищуренные глаза, взирающие на нас с изумлением. Их лица, обтянутые зеленоватой кожей, кривит улыбка, смахивающая скорее на гримасу, когда они нам представляются: "Мир зейнен ди иден фун ди канален" ("мы евреи из канализации").

Советские солдаты-евреи бродят по улицам в поисках соплеменников. Они тоже приходят к нам. Волнуются. Коверкая идиш, рассказывают, что прошли много местечек и городов и нигде не встретили живого еврея. Писатель Кушнарев, облаченный в советскую офицерскую форму, со слезами обнимает одну из наших подруг-партизанок. Здесь и писатель Илья Эренбург.

Под утро мне приходится идти в караул у оставшихся после немцев складов снабжения: военное командование поставило сторожить их именно нас (одержимая жаждой легкой поживы толпа грабит и растаскивает все, что попадется под руку). Позади меня идет женщина с мальчиком. Когда они меня обгоняют, я внезапно улавливаю, что мать разговаривает с сыном на идиш. Стою посреди улицы и плачу - сподобилась увидеть живого еврейского ребенка.