Опасное наваждение - Натали Питерс

– Вы знали Сета раньше, не так ли? До того, как встретили Стивена?

Я открыла рот, да так и застыла на месте.

– О, вы так думаете, потому что он только что был здесь! Он… он хотел пожелать мне удачи. – Наверное, такая опытная лгунья, как я, могла бы соврать и получше, но Элиза застала меня врасплох. Она села совсем рядом и обняла меня.

– О, моя дорогая, я не хотела огорчать тебя! – тепло сказала она. – И особенно сегодня. Но я поняла это сразу же, когда той ночью Сет вошел в гостиную. Я не глупа. Я знаю своих сыновей. И я знаю, что чувствует женщина, когда она влюблена.

– Я люблю Стивена! – запротестовала я. – Клянусь…

– Я знаю, – мягко сказала она. – Но ты любишь и Сета, так ведь? Только по-другому. Ты же не можешь любить их обоих одинаково. Они такие разные. – Элиза замолчала, вспоминая что-то, вероятно, из своей жизни. – Здесь никто не виноват, ни ты, ни они. Они оба тебя любят.

– Он меня не любит, – глухо сказала я, и она поняла, кого я имела в виду. – Он никогда меня не любил.

– После того, как вы все поехали в церковь на рождественскую мессу, Сет остался, и мы разговаривали около часа, прежде чем он ушел. Он расспрашивал о тебе, как будто просто так. И мы рассказали ему, как ты встретилась со Стивеном… по крайней мере то, что ты рассказала нам. Он думает, что достаточно умен и умеет скрывать свои чувства. Но тогда ему это не удалось, вот как тебе сейчас. Нет, не расстраивайся! Мы с отцом оба все видели и потом долго говорили об этом. Сет… он не умеет говорить о своих чувствах. Его отец точно такой же. Сет всегда борется за внимание окружающих, за их любовь. Ему не пришлось… мы так его любили… но его не переделаешь. Он может совершать безумные, безрассудные поступки, но ни за что не спросит: «Ты меня любишь?» Ему нужны действия, а не слова. Он ни в чем никогда не уверен. Ему нужны доказательства.

– Доказательства! – вскричала я. – Я дала ему доказательства! Слезы и кровь и… – я замотала головой. – Он все равно меня бросил. Он убежал от своего счастья.

– Он действительно любил Джули, – тихо сказала Элиза. – Он считал, что она предала его, и боялся снова обжечься.

У меня помутилось в голове. Лондон. Я пыталась покончить с собой, потому что ненавидела его, а он хотел убить моего ребенка. Он женился на мне, чтобы спасти меня. И спасти наше дитя. А после того, как Николас родился, он бросил меня. Потому что думал, что я не люблю его? Потому что у меня был ребенок, и он решил, что я больше в нем не нуждаюсь? Это было так больно, так непонятно.

– Но я все же собираюсь выйти замуж за Стивена, – тихо сказала я.

– Разве все так просто? – спросила Элиза. – Ты любишь их обоих. И они любят тебя. Ты знаешь их, знаешь их сильные стороны и их слабости. Ты знаешь, что им нужно. Мне кажется, ты должна серьезно подумать, кто из них нуждается в тебе больше. Потому что именно с ним ты будешь счастлива.

Она поцеловала меня и встала.

– До свидания, дорогая. Я знаю, что выбрала неудачное время для разговора. Но я увидела Сета, спускающегося по лестнице, и ничего не смогла с собой поделать. Я немножко люблю совать нос в чужие дела. Но я люблю тебя, как дочь, и хочу, чтобы ты сделала правильный выбор.

– Правильного выбора не существует, – с горечью сказала я. – Единственный правильный выбор для меня – это уйти из их жизни.

– Да нет, все не так плохо, – бодро возразила Элиза. – Ответ ясен, ты только подумай хорошенько.

– Вы знаете?..

– Конечно! Но не скажу. Au revoir,[8] Рони. Желаю отлично спеть сегодня. Мы все придем и будем переживать за тебя.

Ослепительно улыбнувшись на прощание и весело махнув рукой, Элиза вышла. Я села и закрыла глаза. Я пыталась собраться с мыслями, но не могла. От всей этой кутерьмы у меня разболелась голова. Я любила Сета, и я ненавидела Сета!

– Ба, – негромко воскликнула я. Бедный Калинка вылез из-под рояля и лизнул меня в лицо. Вытерев глаза, я вдруг обнаружила, что вся моя нервозность испарилась. По-видимому, мое беспокойство из-за предстоящего концерта померкло в сравнении с другими проблемами, которые внезапно на меня навалились.

Когда я в сопровождении Давида Тэтчера вышла на сцену, шум в зале перерос в рев. Давид не брал с собой нот. Он давно выучил все мои номера, чтобы публика не отвлекалась, когда он будет переворачивать страницы. Он сказал, что сделал это специально для того, чтобы слушатели могли сосредоточиться только на музыке, и еще потому, что пианист и певец должны слиться в единое целое, но я полагала, что он просто хотел порисоваться. На нем был его обычный вечерний костюм, и, как обычно, он был совершенно спокоен и невозмутим, хотя ему предстояло выступать перед тремя тысячами зрителей. «Раз я их все равно не вижу, – говорил он, – так чего о них беспокоиться».

На мне было платье из дорогого, цвета слоновой кости атласа, расшитого жемчугом. Жемчуг был у меня также на шее, в ушах, волосах и на запястьях. За юбкой сзади тянулся небольшой шлейф, и я велела Давиду идти осторожно, чтобы не наступить на него, иначе мы оба окажемся в глупом положении.

– Как ты думаешь, – спросила я его перед самым выходом на сцену, – я выгляжу не слишком блекло? Очень много белого: платье, жемчуг, перчатки. Нужно какое-то яркое пятно!

– У тебя их много, – возразил он. – На щеках и в глазах. Отличный контраст, больше ничего не нужно. Ты выглядишь… великолепно.

И тут он сделал неожиданную вещь: потянулся ко мне и неловко поцеловал в щеку.

– Давид Тэтчер! – изумилась я. Он покраснел до корней волос.

– Только не думай, что я влюблен в тебя, – сказал он. – Но я… впрочем, не важно.

Я несколько раз низко поклонилась, сделала особый реверанс в стороны ложи Мак-Клелландов, которая располагалась в первом ярусе, справа от меня. Я хорошо видела их всех. Гарт выглядел особенно представительно, Элиза и Габриэль больше походили на сестер, чем на мать и дочь, горделивый и самодовольный Шон, Стивен, такой красивый и благородный, что у меня перехватило дыхание, и Сет с бледным, ничего не выражающим лицом.

Я подождала, пока стихли последние голоса и перестали шелестеть программки. Подождала, пока наступит полная тишина, затем сосчитала до пятидесяти и только тогда кивнула Давиду, что готова. К этому моменту атмосфера в театре накалилась до предела. Давид взял первые аккорды «Каста Дива». Мой голос воспарил в зале, к балконам и выше, в самое небо. Никогда в жизни я не пела лучше, потому что я пела для человека, которого любила.

Я закончила первую арию под гром аплодисментов и перешла ко второй, к Бетховену. Потом потрясающая концертная ария Моцарта, которую большинство присутствующих в зале слышали впервые, ибо она так дьявольски трудна, что большинство сопрано даже не пытаются браться за нее. Я пела им Генделя, Брамса и Листа.