Царь и Бог. Петр Великий и его утопия - Яков Аркадьевич Гордин

подлинно не ведаю, однако то ведаю, что никогда они ни в каких злохитрых умыслах не были, чему и причина есть: понеже весь мой род ни через кого имел себе произвождение к добру, токмо чрез единую вашего величества высокую милость, о ней же доныне живем и есьмы; разве явилась вина их в каких дерзновенных словах, может быть нерассудными без умысла злого словами, пред Богом и вашим величеством винны. Известно вашему величеству оное дерзновенное состояние и слабость необузданного языка, который иногда с разумом не согласуется…»

Понятно, что речь идет о князе Василии Владимировиче, и, очевидно, до князя Якова Федоровича дошли слухи о том, что его сродник «лаял матерно» государя.

И далее следует поразительный пассаж, демонстрирующий тот ужас, который владел главой Сената, одним из первых лиц государства.

«Но, яко премилосердный Государь, благоволи милостивому рассуждению продолжить: ино есть дело злое, ино есть слово с умыслом и намерение злым, а ино есть слово дерзновенное без умысла и хотя не безвинное, аще бы и в меньшем того погрешении и достойные мести, обаче не такой, какой достойны злодеи умыслом винные, дабы оное за вину их было им одним тяжко, а нас бы безвинных, во время престарения нашего, те их вины не губили, зане нам собою всенародного обычая переменить не возможно: понеже порок одного злодея привязывется и к невинным сродникам».

То есть старейшина рода Долгоруких выдает на суд и расправу «злодея» – ясно, что речь идет о князе Василии Владимировиче, – и умоляет не подвергать законной мести «невинных сродников».

Родовые клановые связи разрушались безграничной властью монарха.

Новая идеология отменяла многовековую традицию.

Мы уже говорили о страхе, как во многом определяющем факторе взаимоотношений в Петровскую эпоху. Жалкое поведение, казалось бы, столь влиятельной персоны подтверждает это. Никто не чувствовал себя защищенным, ибо Петр с Феофаном не оставили всему обществу средств защиты.

И это ощущение беззащитности порождало в свою очередь недоверие к системе, которую эти люди строили. И князь Яков Федорович, доживи он до 1730 года, оказался бы, скорее всего, союзником своего сродника князя Василия Владимировича и князя Дмитрия Михайловича Голицына.

Но как и в случае с князем Василием Владимировичем, сближению князя Якова Федоровича и Алексея способствовал не только «комплекс беззащитности», но и близость взглядов на способы реформирования страны.

В «Истории Российской» Василия Никитича Татищева есть выразительная сцена, где князь Яков Федорович, возражая Меншикову, объясняет Петру связь реформы и традиции, приводя в пример внутреннюю политику царя Алексея Михайловича и ее основательную постепенность и благотворность для народа, напоминает о том, что истоки военной реформы тоже восходят к царствованию Алексея Михайловича. При этом он отдает должное внешнеполитическим успехам Петра.

Можно было бы возразить князю, что именно внешней политикой и определились темп и характер петровской революции, но в данном случае дело не в этом.

Недаром царевич обсуждал народные тягости, то есть изнурявшую страну внутреннюю политику, именно с князем Яковом Федоровичем.

7

Еще раз повторю – мы очень мало знаем о реальных связях, разговорах, совместных планах Алексея и сочувствующих ему людей. Это был богатый и разнообразный мир, ушедший навсегда.

Но и то, что мы знаем, дает возможность сделать как определенные выводы, так и обоснованные предположения.

Вторым человеком, с которым царевич обсуждал внутреннюю политику своего отца – говорил о народных тягостях, – был князь Дмитрий Михайлович Голицын.

Как и Долгорукие, он представлял одну из древнейших аристократических фамилий и, как и князь Яков Федорович, был фактическим главой клана, и его первенство безоговорочно признавалось «сродниками». Известно, что младшие братья – генерал и сенатор – не смели сесть в его присутствии без разрешения. Его гордость и самооценка доходили до гордыни.

Пожалуй, наиболее точные характеристики дал Голицыну внимательно к нему присматривавшийся Ключевский, чьи оценки не страдали комплиментарностью. К фигуре князя Дмитрия Михайловича историк возвращался неоднократно.

В одной из публичных лекций, прочитанных в начале 1890-х годов, Ключевский сказал: «Это был умный и образованный старик лет под 70 (речь шла о 1730 годе. В период „дела“ Алексея он был значительно моложе. – Я. Г.), из числа вельмож, которых недолюбливал Петр за упрямый характер и древнерусские сочувствия. 〈…〉. Голицын внимательно изучал современное политическое положение Европы, знал и любил русскую старину и усердно собирал ее памятники. С помощью наблюдений, изучения и опыта он составил себе своеобразный взгляд на внутреннее положение России. На события, совершавшиеся при Петре и после, он смотрел мрачным взглядом, здесь все его огорчало, как нарушение старины, порядка и даже приличия»[164]. Из этой характеристики следует выделить фразу о внимательном изучении политического порядка Европы. Это не типично для ретрограда.

Позже, в классическом своем курсе русской истории, над которым он работал в 1900-е годы, Ключевский существенно откорректировал прежний текст: «В князе Д. М. Голицыне знать имела стойкого и хорошо подготовленного вождя. 〈…〉. Голицын был одним из образованнейших русских людей XVIII века. Делом его усиленной умственной работы было спаять в цельный взгляд любовь к отечественной старине и московские боярские притязания с результатами европейской политической мысли. Но несомненно ему удалось то, что так редко удавалось русским образованным людям его века, – выработать политические убеждения, построенные на мысли о политической свободе»[165]. Как почитатель науки и политических порядков Западной Европы, он не мог быть принципиальным противником реформы Петра, оттуда же заимствовавшего государственные идеи и учреждения. Но он не мирился с приемами и обстановкой реформ и образом действий преобразователя, с нравами его ближайших сотрудников.

А в черновом варианте курса Ключевский предлагал более определенный мотив действий князя Дмитрия Михайловича: «Свобода есть такое состояние народа, в котором без стеснения раскрываются и действуют все производительные силы народа, закономерно охраняются все законные интересы, удовлетворяются насущные общественные нужды. Так понимал свободу, может быть, только кн. Д. М. Голицын, один-единственный во всей тогдашней России. 〈…〉 Кн. Д. М. Голицын в случае удачи своего предприятия, став душой и руководителем Верховного тайного совета, возможно, поднял бы вопрос об освобождении крепостных людей»[166].

Свои планы государственного переустройства – ограничение самодержавия и введение элементов представительного правления – князь Дмитрий Михайлович обдумывал много лет. Представленный им проект государственной реформы и был плодом той самой «усиленной умственной работы», основанной на уважении традиции и понимании ценности европейских гражданских установлений. При этом он понимал, что ни малейших шансов на реализацию его мечтаний, пока жив Петр, не существует. Алексей как будущий государь был его надеждой.

Опять-таки то, что мы знаем об их контактах, – малая