Буржуазное достоинство: Почему экономика не может объяснить современный мир - Deirdre Nansen McCloskey

г.), или 100-процентный рост британского дохода на человека с 1700 по 1860 г., или рост с 1800 г. на 1500%. Кларк действительно делает такое утверждение.

Иными словами, усердие в работе является важной характеристикой современного мира. В 1998 г. Ханс-Йоахим Вот блестяще использовал записи упоминаний о свидетелях предполагаемых преступлений, чтобы показать, что в начале XVIII в. в "святой понедельник" жители Лондона не работали, а стояли и смотрели на человеческую комедию. Тем не менее, он приходит к выводу, что рабочая неделя была похожа на ту, что существует в бедных странах сейчас, и "[Э.П.] Томпсон изобразил "веселую старую Англию", где часы были короткими, а работа крайне нерегулярной, вероятно, неверно". "Молодые юристы на Манхэттене, работающие по семьдесят часов в неделю, могут с сожалением вспомнить, что их прабабушки и прадедушки, работавшие на фабрике, обходились шестьюдесятью часами в неделю, их крестьянские предки - сорока, а их предки-охотники-собиратели - всего девятнадцатью часами. Но в каждом случае меньшее количество часов связано с меньшим количеством приятных вещей, которые можно потреблять.

Если бы голландские и, особенно, британские рабочие продолжали жить по понедельникам и пьянствовать на работе в доиндустриальную эпоху, их буржуазным работодателям пришлось бы нанимать большее число рабочих для выполнения той же работы, платя каждому из них меньше. Доходы англичан и голландцев на душу населения в 1700-1800 гг., вероятно, несколько снизились бы по мере роста численности населения, а не остались бы на одном уровне, вопреки тому, что вскоре стали называть мальтузианским давлением. Буржуа столкнулся бы с проблемой слуг, подобной той, которая доминировала в обществе.

В типичном договоре об ученичестве, который заключал муж, обычно указывалось, что ученик "не будет совершать блуд. . . . В карты, кости и другие незаконные игры не играть. . . . Не должен посещать питейные заведения, таверны и игровые дома".

Впрочем, буржуазная страсть к инновациям от этого не пострадала. В 1790-х годах был изобретен процесс отбеливания, в котором хлор заменялся солнечным светом, что резко снизило реальную стоимость чистого белого белья, которое раньше было товаром исключительно для богатых. Такое крупное нововведение все равно было бы выгодным и полезным, даже если бы для его осуществления потребовалось на 19% больше плохо дисциплинированных рабочих, чем было на самом деле. Некоторые новые идеи были бы неприемлемы, если бы рабочие не были достаточно современны и буржуазны в своем поведении. Но многие из них были бы реализованы, так как многие из них привели к гигантским улучшениям, к широкой известности изобретателя, к Великому факту.

Не делает Кларк и расчетов по ссылке B, чтобы показать, что событие 3 "Больше терпения, труда, инноваций" сильно зависело от события 2 "Распространение ценностей богатых людей". Сделать это чрезвычайно сложно. Я согласен с Кларком, что связь была важной (хотя замечу, что, на мой взгляд, социальные установки буржуазии были гораздо важнее, чем внутреннее состояние буржуазной психологии). Однако я не могу придумать, как количественно оценить ее с помощью обычной экономической и демографической статистики. Вместо этого мне приходится полагаться на метафизически неудовлетворительные, но чрезвычайно богатые и повсеместные качественные свидетельства, которые используют другие исследователи прикладных инноваций, такие как Мокир, Джейкоб, Маклеод, Эдгертон и Голдстоун, и которые отвергает Кларк. Если принять его методологическое правило числа, то Кларка нельзя обвинить в том, что даже его восхитительное, хотя и строго количественное историческое воображение упирается в вопрос о том, насколько буржуазные ценности способствовали росту прикладных инноваций. Тем не менее, его методологическая неуступчивость в отношении чисел - я сам в молодости был неуступчив в таких вопросах, и мне знаком этот соблазн - делает втройне неловким то, что он не упоминает, что для звена B, связывающего идеи с инновациями, он вообще не привел никаких чисел. Мы, старые дураки, такие как Джек Голдстоун, или Дейрдре Макклоски, или Джордж Грэнтэм, или Ричард Истерлин, или Клаудия Голдин, которые прислушиваются к тому, что люди в то время говорили о B или подобных связях между качественным и количественным, получаем некоторое ворчливое удовлетворение от того, что Кларка таким образом поднимают на его собственный методологический петард.

Однако в свете методологических убеждений Кларка наиболее досадно, что нарушена связь А между "Богатые плодятся больше" и "Распространение ценностей богатых людей". Как пишет историк экономики Роберт Марго в очередном из многочисленных недовольных отзывов ученых-историков, "даже если я считаю данные достоверными, откуда мне знать, что я наблюдаю причинно-следственную связь между "хорошими" поведенческими характеристиками (например, терпением), которые при самых благоприятных обстоятельствах (а они далеко не самые благоприятные) едва заметны, если вообще заметны для экономо-трики? Каковы механизмы, позволяющие передавать хорошее поведение от поколения к поколению? Не играют ли здесь роль институты того или иного типа? "17 Нигде в книге, прославляющей расчеты как единственную настоящую науку, Кларк не подсчитывает, чего могло бы достичь повышение уровня размножения путем риторических изменений, и не говорит о новых институтах, таких как грамматические школы, купеческие академии или ученичество у лондонских купцов. Это легко можно было бы сделать, во всяком случае, в рамках механистического и материалистического предположения Кларка о том, как работает социальное конструирование ценностей. И дело даже не в эконометрической точности, как полагает Марго. Речь идет о гораздо более полезном количественном методе в социальных науках, на котором специализируются Кларк, Джеффри Уильямсон, Роберт Фогель и я: моделировании.

Кларк полагает, что дети богатых людей в силу своего богатства являются носителями тех буржуазных ценностей, которые способствовали промышленной революции. (Для ясности повторюсь, что я, напротив, утверждаю, что гораздо большее значение имело быстрое изменение отношения к буржуазии около 1700 г.). В любом случае аргументация Кларка зависит от своеобразной характеристики средневековых и ранних современных относительно богатых людей. Богатый лондонский буржуа в 1400-1600 гг. фактически зависел от особой защиты своей монополии на торговлю шерстью. Дик Уиттингтон был назначен на первый из трех сроков своего пребывания на посту мэра Лондона обеспокоенным Ричардом II, поскольку король был в финансовом долгу у Уиттингтона. Не удивительно, что уже в 1601 г. секретарь Общества торговцев-авантюристов Джон Уилер писал против "рассеянных, разрозненных и беспорядочных торгов", т.е. против интервентов, угрожавших монополии торговцев-авантюристов, поддерживаемой государством18. Младшие сыновья такого купца вполне могли бы усвоить урок, повторяемый протекционистами направо и налево вплоть до наших дней, о том, что государство должно контролировать все, что только можно, и совсем плохо, если позволить людям заключать сделки, которые они хотят заключить, без государственного надсмотрщика, назначаемого загородным клубом, или популистскими идеологами, или коррумпированными политиками с большими семьями. Все уставы торговых компаний в