Мой любимый враг - Рита Навьер

– Ларионова, а ты почему не переодеваешься? – выловил меня в коридоре Алексей Витальевич, физрук.

В народе – Алеша Попович. Хотя богатырского в нём только имя. А сам он мелкий, щуплый и противный. Молодой совсем, но уже лысеющий. Я его терпеть не могу за то, что вечно пялится на нас, чуть ли не облизываясь, и постоянно отпускает сомнительные шуточки.

Правда, некоторым нашим девчонкам эта его манера нравится. Они даже на физ-ру специально пуш-ап надевают и футболки в обтяг. И в ответ на все тупые шутки Поповича только хихикают, как дуры. А за глаза обсуждают его губы – они у него точь-в-точь как у Тома Харди.

«Ах, Алёшины губы прямо созданы для поцелуев».

Бррр…

Я люблю физкультуру, нормативы для меня как семечки, но от физрука с души воротит. Ненавижу таких – несерьезных, слащаво-сальных, с полуподкатами…

Я даже пару раз с ним поругалась.

Первый раз – прошлой зимой, ещё в десятом классе. Попович «пошутил» надо мной и Зеленцовой. Гадко пошутил, как по мне.

Мы играли на уроке в волейбол с девчонками из десятого «А». Наша команда вела, но с маленьким отрывом. Мы все были на взводе, боялись продуть. Потому что проиграть кому другому – ещё ладно, но ашкам… Ни за что! Те и так мнят себя высшей кастой. В общем, борьба шла ожесточенная.

И вот – самый ответственный момент: контрольный мяч, моя подача. От волнения я ударила по мячу со всей дури и уже сочла, что перестаралась – он уйдет в аут, но нет: мяч приземлился буквально на линии поля. Мы победили.

Наши от радости принялись скакать, кричать «ура», ну, как обычно бывает. Ашки с недовольными физиономиями быстренько слиняли из спортзала. А Женька Зеленцова подлетела ко мне с воплями, стиснула в объятьях и чмокнула в щеку, по-дружески, естественно. Мы ведь лучшие подруги… были на тот момент.

И наш физрук вдруг выдал: «Девчата, остыньте, оставьте свои бурные страсти на потом, пока у пацанов не задымилось». И это всё с такой улыбочкой мерзкой.

Ну и я ему со злости: «Вы – дурак? Что за намеки?».

Попович сразу съехал, мол, шуток не догоняю, и вообще каждый судит по мере своей испорченности, потому что он ничего такого не имел в виду, а всего лишь призывал нас к порядку.

И наши девки туда же: «Ну чего ты, чего? На людей бросаешься! Алексей Витальевич форева!».

Ну а второй раз мы схлестнулись уже в этом году, в начале сентября. Попович страховал нас во время упражнений на брусьях. И мне показалось, что он слишком увлекся, придерживая меня. Я на пол спрыгнула, а он ладонь с моей спины так и не убрал. И даже сквозь ткань футболки она мне показалась противно-влажной.

Может, это и правда ерунда. Может, у меня разыгралось воображение – ведь обычно он кроме пошловатых шуток ничего себе не позволял – но я подобное просто на дух не переношу. С трудом терплю даже нечаянные прикосновения чужих людей, а уж тех, кто мне неприятен…

Вот я и вспыхнула: «Руку уберите! Нечего меня трогать!».

Он страшно оскорбился, заявил, что у меня паранойя, а он всего лишь соблюдает технику безопасности, потому что отвечает за нас головой.

С тех пор все девчонки у него Марины, Ксюши, Наташи, Ани и даже Анечки, а я – Ларионова.

– Почему не переодеваешься, спрашиваю? – повторил свой вопрос физрук.

– У меня голова болит, – не краснея, соврала я и для правдоподобности поморщилась.

– Такая маленькая, а уже голова болит, – хмыкнул он двусмысленно. – Ладно, Ларионова, гуляй. В следующий раз за пропуск без справки будешь драить у меня спортзал.

Голова у меня не болит, но чувствую я себя все равно погано. Спасибо отцу, который вчера так всю ночь и выступал, и затих только под утро.

Первый урок я клевала носом, даже многозначительные взгляды Гольца меня не бодрили. Кое-как досидела до звонка. А уж бегать и скакать по свистку я тем более не в состоянии.

Я поднялась на верхний этаж и ушла в самый конец коридора, чтобы случайно не попасться на глаза завучу, директрисе или классной. Устроилась на подоконнике, привалившись спиной к стеклу, теплому от сентябрьского солнца.

В коридоре было так пусто и тихо, если не считать еле слышный монотонный бубнеж учителей из ближайших кабинетов. Я сомкнула отяжелевшие веки, лишь на секунду, просто захотелось дать уставшим глазам короткий отдых…

Меня словно качало на волнах, нежно окутывало вязким, теплым туманом. Так хорошо, так спокойно…

Но затем что-то стало мешать, точно жужжание назойливой мухи. Нескольких мух. Черт… Чужой смех – вот что это такое. Он грубо ворвался в мой сон и разогнал истому. Вздрогнув, я открыла глаза.

Спросонья не сразу сообразила, где я и почему меня окружили парни из 11 «А». И не просто окружили. Они хохотали надо мной. В голос, безудержно, издевательски.

Только один из них не смеялся. Незнакомый блондин. Стоял чуть в сторонке с надменной скучающей физиономией, подпирал плечом стенку, заложив руки в карманы узких серых брюк. И взирал он то на меня, то на пацанов с выражением «господи, какая тоска».

Я невольно отметила его белоснежную идеально отглаженную рубашку и серую, в тон брюк, жилетку, застегнутую на все пуговки. Да он пижон.

Кто это вообще? С чего бы ему отираться с ашками, если только он не новенький у них? А, может, и правда, новенький? Впрочем, плевать.

– С добрым утром, – трясясь и икая от смеха, выдавил Игорь Лубенец.

Между прочим, сволочь, увивался за мной в прошлом году, проходу не давал, но как только я, устав от его навязчивости, сказала, возможно, резковато, что ничего никогда ему не светит, что мне нравится другой, так Лубенец сразу начал всем трезвонить, что я – тупая, «улетевшая», неадекватная. И с головой я не дружу, и шмотье у меня отстойное, с помойки, и только полный лох и чмошник мог на меня позариться. О, и самое моё любимое – цитирую: «Да я бы с ней даже за таз пельменей в голодный год не стал».

Сначала я на его обиженные выпады не обращала внимания. Но в какой-то момент мне всё это надоело, и я подошла в буфете к столу их класса и спокойно, даже ласково, сказала ему при всех: «Бедный обиженный мальчик, как же тебя заело, всё никак успокоиться не можешь. Мне уже прямо жалко тебя».