Хождение в Москву - Лев Колодный

Глазунов выкупил у графа Шереметева дом на Никольской рядом с Печатным двором. Здесь открылся самый крупный книжный магазин Москвы. При нем помещалась библиотека для чтения. Сюда захаживали самые известные писатели, включая Пушкина. За Глазуновым потянулись на улицу другие книготорговцы. В первой четверти ХIХ века из тридцати московских книжных магазинов на ней насчитывалось 26! В их числе была лавка Академии наук, «где всякие книги продаются». И ее дом перешел в руки преуспевавшего Глазунова. Матвей с младшими братьями Иваном и Василием основал книготорговую и издательскую фирму, известную всей читающей России. (Она погибла в конце 1917 года.)

Сын Ивана Илья Глазунов в конце жизни Пушкина тиражом 5000 экземпляров издал «Евгения Онегина». После гибели поэта весь тираж раскупили до последней книги в один день. Сын Ильи Александр Глазунов открыл в 1859 году книжный магазин на Кузнецком мосту, 20, ставший одним из лучших в Москве. На этом месте торгуют литературой до наших дней, сюда переместился центр книжной торговли.

На Никольской перед революцией насчитывалось два книжных магазина Ивана Сытина и еще с десяток других, торговавших всеми новинками России и Европы. За домом Глазунова (на его месте аптека Феррейна) у стены Китай-города шла торговля старыми книгами. Лавки букинистов в Никольском тупике были такой же достопримечательностью старой Москвы, как лавки букинистов на набережной Сены.

С этой традицией покончили недавно, построив за спиной Ивана Федорова на месте последнего букинистического магазина шикарный бутик, где продавцов всегда больше, чем покупателей. Вопрос – знали ли те люди в управе, префектуре и мэрии, принявшие такое решение, что они творят?

Бывшая усадьба Салтыковых попала в руки Федора Михайловича Чижова. «Мужем сильного духа и деятельного сердца», назвал его Иван Аксаков. Имя «мужа» перешло к построенному им на месте боярской усадьбы капиталистическому подворью, казавшемуся огромным зданием. «Я понял, что Москва уже не прежняя. На Никольской появилось Чижовское подворье», – поражался герой рассказа Салтыкова-Щедрина, увидевший город после 1848 года. В подворье помещались гостиница, конторы, магазины.

О жизни Чижова век назад вышел «Краткий биографический очерк», но она достойна книги серии «Жизнь замечательных людей». Бедный костромской дворянин, отказавшийся в пользу сестер от родового имения, сам себе проложил путь. Блестяще закончив Петербургский университет, он преподавал студентам математику, защитил диссертацию «о теории равновесия» на степень магистра философии. И вдруг издал книгу «Паровые машины» с чертежами. На другом крутом повороте перевел с английского языка «Историю европейской литературы ХV—ХVII веков». Математик, магистр философии несколько лет корпел в библиотеках Венеции и Ватикана над четырехтомной историей Венецианской республики. В Риме сдружился с Александром Ивановым, исхлопотал ему деньги, позволившие дописать «Явление Христа народу». На свои средства профинансировал три посмертных издания Гоголя, с которым дружил, как и с другими московскими славянофилами.

«Опять я сбился с пути – прочь история искусств, принимайся за политическую экономию, за торговлю и промышленность. И то сказать, это вопрос дня, это настоящий путь к поднятию низких слоев народа», – писал Чижов, затеяв издание журнала «Вопросы промышленности». Он издал «Приблизительные соображения о доходности предполагаемой железной дороги от Москвы до Ярославля». Они оказались точными. Чижов нажил миллионы, построил железные дороги из Москвы в Вологду, из Москвы в Курск, организовал товарищество пароходства по Белому морю и Ледовитому океану. Его биография – иллюстрирует понятие – «широкая русская натура».

Домище на домище. Было время, когда Никольская начиналась у Ивана Великого. Она уводила из Кремля через Китай-город в столицы русских княжеств. Древней улице семь веков, семьсот лет! Где эти столетия, камни далекого прошлого?

Их было много на холме, одном из семи легендарных, где улица выходит на Лубянку. Это место любили снимать фотографы для почтовых карточек. В одном углу сгрудились башня, ворота и три храма. На фоне стены они создавали прелестную картину средневекового города, достойную и объектива, и кисти. По фотографиям видно, какие невосполнимые утраты понесла старая Москва, по праву именовавшаяся Третьим Римом. Француженка Сталь назвала ее «татарским Римом».

Башня встала у дороги, по которой с великими почестями доставили икону Владимирской Божьей Матери. Ее пронесли на руках из Владимира, чтобы укрепить дух защитников Москвы, ожидавших страшного нашествия. По невыясненной историками причине хромой Тимур развернул конницу. Это случилось 26 августа 1395 года, в тот самый день, когда москвичи встретили Владимирскую. Нечаянное избавление приписали чудотворной иконе, самой чтимой в русском царстве. На воротах башни висел список, точная копия оригинала, хранившегося в Успенском соборе.

Владимирскую Богоматерь считала своей покровительницей Наталья Нарышкина, жена царя Алексея Михайловича. Рядом с башней царица возвела церковь в честь иконы. Одноглавая, небольшая, она была в стиле, в каком любили строить Нарышкины, названном в их честь нарышкинским барокко. Храм поражал великолепием. Икону Спаса написал «жалованный иконописец Оружейной палаты», знаменитый Симон Ушаков, современник Нарышкиных. Царица прислала сюда дорогую церковную утварь; шитую шелком по серебряной парче пелену внесла Елизавета Петровна. Икона Богоматери представала в золотой ризе, окладе, усыпанном жемчугами и драгоценными камнями. Ее подарил живший на Никольской граф Николай Шереметев.

Все пошло прахом. Изгнав верующих, советская власть передала церковь, словно в насмешку, милиции под клуб. От него милиционеров вскоре избавили, когда прокладывали первую линию метро. Тогда же полетел под откос под колеса локомотива партии Ленина—Сталина, мчавшегося на всех парах к коммунизму, храм Троицы в Полях. Впервые он помянут в 1493 году. Поле в данном случае означает судебный процесс особого свойства. Важные запутанные дела, которые не поддавались уразумению судей, решались путем боевого поединка. Тяжущиеся, как некогда богатыри, сходились у церкви, уповая на помощь Бога, поэтому поединок назывался «судом Божеским». Сражались дубинами в доспехах, решение принималось по принципу «кто одолел, тот прав». Порой истца и ответчика уносили мертвыми. Выясняли отношения и менее кровавым способом – кто кого перетянет за волосы. Побежденный переносил победителя через соседнюю реку Неглинку на плечах... При Иване Грозном поле заменили крестным целованием, проходившим на Никольской.

Название Троицы в Полях пережило дерево и камни. Последний раз на прежнем месте храм возвели в стиле ампир. Строили десять лет, завершили в 1834 году. Спустя ровно 100 лет разрушили до основания. Священник церкви Николай Соловьев составил в 1887 году «Летопись Московской Троицкой, что в Полях, церкви». (Эту книгу c автографом автора мне подарил Эммануил Филиппович Циппельзон. Последний из могикан племени московских букинистов, известный коллекционер, купил «летопись» у Троицы, где сотни лет торговали книгами.) Священник детально описал сделанные прихожанами вклады, иконы «замечательные по древности и искусству», библиотеку, хранившуюся в «ясеневого полированного дерева шкафу» в алтаре Никольского придела. Там среди сотен изданий берегли «Требник Петра Могилы» Киевской печати 1646 года, переживший пожар 1812 года. Что пощадил огонь, французы – не пожалели «молодые хозяева земли».

Соседствовала Троица на Никольской с часовней, самой большой в Москве. В ней хранились привезенные с Афона мощи святого Пантелеймона, жившего при мучителе христиан императоре Максимилиане. Казненный врач прославился исцелением слепого, растратившего имение на безрезультатное лечение. На открытках часовня выглядит большим собором, настолько высок и велик ее купол, паривший над округой. Под ним постоянно толпились верующие, вымаливавшие исцеление «немощным и не спящим». Часовне Пантелеймона придал в 1883 году невиданный масштаб преуспевавший московский архитектор Каминский, ученик Тона. Им построена масса зданий Москвы во второй половине ХIХ века. Вся русская архитектура того времени в глазах разрушителей никаким памятником не являлась. Часовня разделила судьбу Троицы, Владимирской, стен и башен Китай-города.

Никольская выглядит почти одной высоты и одного времени, цельной улицей, исключительной в своем роде. Фасады, известные нам, появились «всего ничего», на рубеже ХIХ—ХХ веков. Они-то и придали улицам за стенами времен Ивана Грозного облик московского Сити.

«Домище на домище, дверь на двери, окно на окне», – писал Иван Кокорев в журнале «Москвитянин» о Китай-городе. Процесс сжатия, уплотнения начался до отмены крепостного права, «великих реформ». Не дожив до них, этот замечательный публицист в «Московских рынках» назвал Китай-город местом «самой многозначительной деятельности столицы», где представлена товарами вся Россия, все сопредельные с нею страны: