Хождение в Москву - Лев Колодный

Прошло четыреста лет со дня основания в Китай-городе первого монастыря, где русских мальчиков начали учить греческие монахи, прежде чем в соседнем Заиконоспасском монастыре возникла высшая школа, совмещавшая духовное и светское образование. В 1630 году побывавший в Москве Адам Олеарий помянул «общенародную школу», где монахи учили греческому и латинскому. Греческий язык был необходим церкви для перевода и исправления богослужебных книг. Латинский играл роль международного в ХVII веке, прежде чем его заменил в ХVIII веке французский язык.

В келье монастыря за Иконным рядом поселился приглашенный в Москву царем Алексеем Михайловичем иеромонах Самуил Емельянович Петровский-Ситнианович, белорус родом из Полоцка. Он обучался в Киево-Могилянской академии и польско-иезуитской коллегии, получил, таким образом, два высших образования, православное и католическое. Иеромонах учил молодых подьячих Посольского приказа так хорошо, что царь доверил ему образование наследника престола – Федора и царевны Софьи. Этот наставник первый преподнес царю поэтические «Метры», опередив всех будущих российских стихотворцев. Неутомимый творец жил по принципу «ни дня без строчки», беспрестанно занимался переводами, сочинял проповеди, пьесы, стихи. Его тяжеловесные «метры» вызывали признательность царя и лютую неприязнь патриарха. Стихи иеромонаха святейшему казались сплетенными «не из прекрасных цветов богоносных отец словес, но из бодливаго терния на Западе прозябшаго новшества, от вымышлений, еретических блядословий». Как видим, патриарх Иоаким умел доносить мысли в яркой форме.

В литературу иеромонах Самуил вошел под псевдонимом Симеона Полоцкого как основоположник поэтических и драматических жанров русской литературы. На его стихи впервые в Москве была написана музыка. Его имя я увидел на каменной плите в сводчатой трапезной нижней церкви. Под камнем могильным нашел успокоение первый русский поэт, «иеромонах честный». Другая плита посвящалась никому не ведомому дворовому человеку князей Голицыных, живших вблизи на Никольской.

Третья каменная плита с эпитафией на латыни оказалась в тесном средневековом проулке между сохранившейся стеной Китай-города и стеной церкви. Латынь хорошо знал погребенный здесь Василий Выговский, не успевший прославить свое имя по причине, изложенной в эпитафии. Привожу ее полный перевод, сделанный давно, когда нашли в этой земле глиняные курительные трубки, бывшие в ходу у студентов и наставников.

«Благочестивый путник! От сего философа познай неизбежность смерти. Василий Выговский, породою украинец, по званию философ, похвально проходивший путем жизни и философии, преткнувшись об этот надгробный камень насредине поприща, окончил тот и другой путь. Тогда как на логическом ристалище превзошел умы многих, у Москва-реки погиб от немногих разбойников. Истинно для сего Логика свайный мост сделался мостом боевым, на котором хоть не избежал ухищрений смерти, но избежал соблазнов настоящей жизни. В лето спасения 1718 на двадцать пятом году своего возраста между терниями Логики и жалом смерти неожиданно утрачен для юношества. И так быстро окончивши жизнь, он всем показал, как следует жить».

Раскуривали трубки «логики» в просторном дворе, где сейчас торчит какая-то техническая будка. В левой части двора над стеной Китай-города нависает корпус, построенный после пожара Москвы на месте Коллегиума. В ряд с ним тянется здание бывшего Учительского, Братского корпуса. В его стенах жили и ученики, и учителя. На этом клочке земли произросли ярчайшие цветы русской культуры ХVII—ХVIII веков.

Понятно, увлеченному «латинскими силлогизмами» иеромонаху патриархия доверить воспитание православной русской элиты не могла. В Москву выписали других профессоров – ученых греков. Ими были братья иеромонахи Иоаникий и Софроний Лихуды, получившие высшее образование в Падуе. Они успешно учили латыни, физике, другим наукам, писали учебники, составили словарь «Лексикон трехязычный». За латынь и физику церковь изгнала братьев, которых считают основателями академии.

Петр не обошел ее вниманием, придал академии статус государственной, сделал более светской. При нем обучение пошло на латыни, расширилось число «свободных наук», за физику не преследовали. Император наведывался сюда не раз, бывал на диспутах, представлениях, поручал академии переводы нужных книг. После Полтавской битвы на Никольской установили Триумфальные ворота с картинами на античные сюжеты, с латинскими, греческими надписями в честь победителей. Их уподобляли героям Древних Греции и Рима. Ученики в белых хитонах встретили царя и войско с венками и ветвями, пели канты, произносили «орации». В другой раз во дворе академии при большом стечении народа одиннадцатилетний князь Антиох Кантемир произнес на греческом языке похвальное слово императору.

Однажды в Астрахани Петру представили девятнадцатилетнего сына священника, преуспевавшего в науках. Пораженный услышанным, царь назвал его «вечным тружеником». Спустя год добрался тот с Каспийского моря до Никольской, где проучился два года. Из академии – попал с приключениями в Сорбонну. И там учился. «Вечного труженика», Василия Тредиаковского, избрали членом Петербургской Академии наук. Этот академик реформировал нашу поэзию, внедрил «силлаботоническую» систему стихосложения, основанную на регулярном чередовании ударных и неударных слогов. Его слова: «Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй» – послужили эпиграфом «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева. Стихи посмевшего писать о любви поэта были понятны не только его ученым современникам. И нам, потомкам, они ясны без словаря:

…Скончу на флейте стихи печальны,Зря на Россию чрез страны дальны:Сто мне языков надобно былоПрославить все то, что в тебе мило.

Другим дальним путем от Белого моря добрался до Никольской с обозом земляков столь же великовозрастный ученик Ломоносов. Как известно, он выдал себя за дворянина, чтобы поступить в «Спасские школы». Непонятно, зачем ему понадобился маскарад, ведь в классах сидели за партами по 12—15 лет не только аристократы, но и люди самого разного звания, разных народов.

В классе пиитики 20-летний Михайло сочинил первые стихи:

Услышали мухиМедовые духи,Прилетевши, сели,В радости запели.

За ними последовали другие, которые сегодня учат в школе. Вспоминая молодость, Ломоносов писал: «Обучаясь в Спасских школах, имел я со всех сторон отвращающие от наук пресильные стремления, которые в тогдашние лета почти непреодолимую силу имели…

С другой стороны, несказанная бедность: имея один алтын в день жалованья, нельзя было иметь на пропитание в день больше, как на денежку хлеба и на денежку квасу, прочее на бумагу, на обувь и на другие нужды. Таким образом, жил я пять лет и наук не оставил». Эти московские пять лет пали на 1731—1735 годы.

Зачем привожу все эти известные сведения? Затем, чтобы повторить давно сказанные слова: мы ленивы и нелюбопытны, не дорожим прошлым. Даже мемориальную доску в честь Славяно-греко-латинской академии составили с ошибкой. Похоронили в ней здания, которые сохранились в неприглядном виде. Кантемир, Тредиаковский, Ломоносов, Баженов – птенцы из этого гнезда. Магницкий, сочинитель первой «Арифметики», Крашенинников, первооткрыватель Камчатки, Поповский, первый русский профессор философии Московского университета, Костров, первый переводчик «Илиады», Волков, основатель первого профессионального публичного театра – все вышли отсюда. Нет нигде указания, какие великие люди учились в этих стенах, слушали проповеди в Спасском соборе. В его трапезной большевики устроили туалет. Демократы, вернув собор верующим, завели в Братском корпусе ресторан «Борис Годунов».

Во времена первых Романовых напротив Государева Печатного двора существовал монастырь, увядший сам собой, без злодейства власти. На Никольской, 8 в каменном мешке белеет одиноко церковь. Вернувшийся в Москву из ссылки боярин Салтыков в память о счастливом исходе дела получил разрешение построить в своей усадьбе каменную церковь Успения. Ни в одной из фамилий не насчитывалось столько бояр, фельдмаршалов, как из Салтыковых. Пятеро из них служили наместниками царя в Москве со времен Петра. Построенная боярином церковь служила приделом деревянной церкви Жен Мироносиц. В нее через дорогу с Печатного двора приносили святить книги. Рядом стояла деревянная церковь Михаила Малеина. Обе они сгорели, монастырь упразднили, а Успение в стиле нарышкинского барокко чудом сохранилось. Теперь это приходский храм, куда вернулась жизнь.

Книги Печатного двора после освящения шли на продажу. Улица стала самой книжной в Москве. На Никольской завел в конце ХVIII века дело купец Матвей Глазунов, торговавший книгами, в том числе изданными типографией Новикова, известного масона. По его процессу попал на четыре года в острог и купец, став, таким образом, первым заключенным, пострадавшим за распространение крамольной литературы.