Мой проклятый Марс - Ксана М

Когда размыкает губы, углубляю поцелуй. Сильнее сжимаю пальцами затылок, крепче прижимаю к себе. Не хочу ее отпускать. Ни сейчас, ни после. Разве что меньше, чем на минуту, которой как раз хватает, чтобы донести ее до ванной и не сгореть в адском пламени, которое все собой заполоняет. Ставлю девчонку на ноги – дрожит, маленькая, стонет. Что-то мычит по поводу того, что только-только обработала мои раны, что нельзя так сразу их мочить, но сама же сдается, я не заставляю. Только целую. Везде, где могу. Губы. Щеки. Переносицу. Спускаясь к шее и ниже. Цепляя откликнувшуюся на мои ласки грудь, ожогами пробираясь под одежду.

А когда становится слишком жарко, толкаю ее в кабинку и, не глядя, одним долбящим по нервам движением врубаю душ. Прохладная вода обрушивается как раз вовремя, потому что оба дымим от возбуждения. Оттесняю Терезу к плитке и вновь тараню ее греховно сладкий рот. Дыхания одновременно сбиваются. Мы уже не просто горим, нас будто лупит палящим солнцем Катара. Пятидесятиградусным. Раскаленным. Охренительно необходимым нам обоим.

Мне не больно. Она переживает, знаю. Ее движения плавные, осторожные, будто бы она боится ненароком задеть незажившее. Но я не чувствую ничего, кроме нее. Только ее касания и вдохи. Стоны и запах. Только она имеет значение, и больше ничто.

Губами касаюсь пульсирующей венки на шее. Руками сжимаю грудь. Мну и глажу, пока она шепчет мое имя, глотая бьющие по лицу капли. Мне следует притормозить. Не так на нее давить. Дать ей выдохнуть, подумать. Но так тяжело оторваться от нее хотя бы на секунду. Хотя бы на одну…

– Ты уверена? – спрашиваю между поцелуями.

Ловлю каждый из возможных, пока она все это безумие не остановила.

– Я в порядке, – уверяет. – Не останавливайся, прошу.

Ее умоляющий голос. То, как она всхлипывает, пока мои пальцы играют с ее сосками под насквозь вымокшей тканью. И ресницы, подрагивающие под напором охлаждающей воды. Все это срабатывает как гребаный триггер. Включаю голову лишь на пару секунд, когда делаю воду теплее, вспоминая, что у нее только утром была температура. И что я дебил, раз об этом забыл. И в эти пару секунд в голову закрадывается мысль вынести ее из ванной, укутать в одеяло и покрепче обнять, но своим проникающим в душу взглядом Тереза разрушает все. Впечатывается в мои губы и, когда подхватываю ее под задницу, обвивает ногами бедра. Боль простреливает мозг, но лишь на какую-то секунду. Потому что в следующую все мысли сносит оттуда напрочь.

– Если тебе будет больно…

– Только не с тобой, – выдыхает.

Льнет ко мне ближе.

А я, будто изголодавшийся по сладкому диабетик, спускаю свои прилипшие к телу боксеры и, отодвинув последнюю преграду между нами, нежно толкаюсь в нее – готовую, податливую, влажную. Но вовсе не от воды. Тереза выдыхает, а затем, не сдерживаясь, громко стонет мне в рот. Прикрывает глаза и сильнее сцепляет ноги за спиной. Пальцами одной руки хватается за шею, другой – впивается в плечи, царапая кожу даже через ткань.

Один толчок. Второй. Стараюсь двигаться максимально осторожно, не причиняя ей дискомфорта и боли. Но с каждой секундой сдерживать себя становится все сложнее. Эта девочка – моя чертова погибель. С ней хочется резко, на скорости и в пропасть. Опасно. С пробуксовкой. Сигануть так, чтобы кровь кипела и бурлила, а от адреналина сносило крышу. Хотя и так сносит. Клянусь, хлеще, чем от двухсот, которые выжимаю на «Харлее», за пять секунд разгоняясь больше, чем вполовину.

Тереза хнычет и не переставая кусает и так искусанные губы. Стонет, взъерошивая волосы. А я вгрызаюсь в нее, как зверь. В шею, ключицу и ниже. Царапаю зубами грудь. Кусаю кожу. Ловлю стоны, смешивающиеся с барабанной дробью в кабине, и с каждым новым толчком выбиваю из нее не только воздух, но и очередное уверенное «да».

Мысли путаются. Эмоции становятся острее. Это не просто секс. Не просто ничего не значащий перепихон, о котором забываешь на утро. Это нежность. Это счастье. Это мечта. Та самая, которую ты не осознаешь, пока она не простреливает через каждую клеточку тебя. Реанимирует. Заставляет жить. Нет, не так… возвращает желание жить.

– Я тоже люблю тебя, Макстон Рид, – выдыхает одновременно с фейерверком, бьющим трехствольным по ребрам. Туда. В самый центр. Расхерачивая все с одного мощного удара.

Стон с ее распухших губ срывается на крик, который я заглушаю жадным требовательным поцелуем. Потому что мне даже в такие охренительно интимные моменты ее до невозможности катастрофически мало. Все. Финиш. Приплыли. Потому что это вряд ли когда-то изменится. Ни через год, ни через два, ни через вечность. Ведь сколько бы я ни обнимал ее, сколько бы ни целовал – хочу больше, сильнее, всю. Ненасытный. Дурак.

– Люблю, люблю, люблю, – повторяет мне в губы и улыбается так, что все в этом мире мгновенно меркнет. Наслаждается каждой секундой. И я – тоже.

Трется о мой нос, зарывается пальцами в волосы.

– Как ты себя чувствуешь?

– Счастливой.

– А физически?

– И физически.

Усмехаюсь, потому что, кажется, мне досталась одна из самых упрямых и сильных девчонок на всем белом свете. И это тот самый случай, когда и внешность, и первое впечатление, судя по всему, обманчивы.

– Нужно накормить тебя. – коротко целую ее в губы, а затем опускаю на пол. – И хоть ненадолго вернуть отцу. На пару часов. Думаю, этого хватит.

Глава 31

Ри

– Нам придется уехать, – сообщает отец, когда ставлю тарелки с блинчиками на стол.

Бросаю на папу короткий взгляд, а затем тянусь за банкой с кофе и бутылкой черничного джема, который обожает Итан.

– Надолго?

И пока ищу глазами Скайлер, которая с самого утра где-то запропастилась, слышу, как он с шумом выдыхает:

– Мы заканчиваем все работы в Озе к пятнице. И освобождаем дом.

Его слова как ливень в пустыне – обрушиваются с такой силой, что не сразу их осознаю. Когда папа говорил это обобщающее «нам», я думала, что он имеет в виду себя и Итана, потому что они часто ездят в рабочие поездки вместе, но никак не всех нас. Заканчивают работы? Так быстро? Но их же было еще на шесть недель, не меньше!

– Что случилось?

– Сайрус Рид решил, что мои услуги ему больше не нужны, – не уклоняется от ответа, не врет мне и не придумывает несуществующие причины. Говорит правду такой, какая она есть. Пускай эта правда и ранит.

Банка едва не выскальзывает из рук.