Небо над Дарджилингом - Николь Фосселер

Он выжидательно смотрел на собеседника. Мохан слышал о Гхарипури из народных легенд. На этом небольшом островке в океане, до которого можно было за два часа доплыть на лодке из бомбейского порта, находилось много храмов, посвященных разным богам. Но больше всего – Шиве. Итак, Гхарипури и Кайлаш…

– Это потому, что он выбрал своим иштвой Шиву? – робко спросил Мохан.

Аджит кивнул.

– Шиву и Кали. Ты разочарован?

– Нет. – Принц тряхнул головой, словно сбрасывая с себя мысли. – После всего, что мальчику пришлось пережить, я не ожидал от него ничего другого.

– Раджа уже дал свое согласие, – продолжал Аджит. – Теперь я хочу испросить благословения у тебя.

Мохан рассмеялся.

– Это совсем не обязательно. Но, если ты настаиваешь, я охотно дам тебе его. Ты станешь ему хорошим учителем, Аджит, – чуть слышно добавил он.

Аджит покачал головой.

– Я всего лишь укажу мальчику дорогу, а уж идти придется ему одному, – скромно поправил он. – В Радживе много от настоящего раджпута. – На мгновение Аджит задумался, глядя на пустую пиалу, и уже шепотом добавил: – Пожалуй, слишком много.

19

Мохану Тайиду было нелегко расстаться с племянником, но он понимал, что пришло время отпустить Яна и дать ему возможность идти своей дорогой, а самому придерживаться своей. Принца воспитывали как воина, но священные тексты всегда занимали его больше, чем битвы и оружие. Имей Мохан выбор, он предпочел бы, пожалуй, посвятить жизнь прославлению Бога и стал бы садху – аскетом. Как младший сын раджи, он пользовался куда большей свободой от налагаемых кастой обязательств, чем его старшие братья или Ситара. Так, в свое время ему удалось отделаться от навязаной отцом невесты. Но своей семьи Мохан так и не создал, поэтому ему и приходилось, словно юнцу, постоянно бороться с искушениями плоти. Так он приучил себя к многочасовым медитациям.

Иногда, заметив в зеркале очередной седой волос или просто из желания отдохнуть от письма и чтения, принц садился на лошадь и выезжал в степь. Во время прогулок верхом он имел обыкновение размышлять о жизни и часто задавался одним вопросом: почему ни до, ни после Уинстона Невилла английское правительство не посылало в Сурья-Махал своих дипломатов? С другой стороны, думая над законами кармы и дхармы и пытаясь проникнуть в замысел хранителя мироздания Вишну, Мохан Тайид все больше убеждался, что главной задачей его жизни было защитить Ситару. Два раза удавалось ей избежать, казалось бы, неминуемой смерти, на третий раз она погибла. Но Мохан Тайид спас ее сына. Поэтому, делал он вывод, изначально его судьба связана с Яном. А значит, долг Мохана – служить своему племяннику, такова воля Вишну и Кришны. Поняв, что все, что пережила его семья, было предначертано свыше и является частью великого божественного плана, Мохан перестал роптать.

Два года они не виделись с Яном. Все это время племянник изредка писал Мохану о впечатлениях своего путешествия, никогда не углубляясь в свои личные переживания. Письма Аджита Джай Чанда были куда обстоятельнее. Он сообщал, как Ян перед каменной статуей трехголового Шивы в храме Гхарипури посвятил свою жизнь богам; излагал подробности их путешествия в Гималаи, обитель Шивы, где Ян, согласно обычаю, постился на четырнадцатый день месяца макха, а потом всю ночь молился и принес в жертву каменному лингаму – фаллическому символу Шивы – цветы и плоды дерева маргоза, чтобы заслужить тем самым благосклонность богов и обеспечить себе место в раю на горе Кайлаш.

Аджит рассказывал, как мучает Яна длительными рейдами в степь и горы; как они вместе тренируют своих лошадей карабкаться по скалам; как Ян на полном скаку стреляет из пистолета и лука по неподвижной и движущейся мишени; как он, наклоняясь из седла, хватает лежащие на дороге предметы; как они вместе охотятся на тигров, антилоп и степных лисиц. Мохан ухмылялся, представляя себе измученного племянника, и думал о том, как, в сущности, мало изменились методы подготовки воинов с тех пор, как он сам был в возрасте Яна. Аджит воспитывал в мальчике качества, предписываемые кодексом раджпутской чести: верность, осторожность, расчетливость. Он заставлял Яна-Раджива заучивать наизусть стихи из священных поэм и разбирал с ним труды философов древности, порой подолгу дискутируя с ним над одной строчкой.

Один раз в письме была приписка, сделанная рукой Лакшми, жены Аджита. Мохана умиляла любовь, которую питала пожилая женщина к его племяннику. «Он мне как сын, – простодушно признавалась она. – Сердце мое разрывается каждый раз, когда приходится с ним расставаться».

Ян вернулся, когда ему было почти восемнадцать. Из долговязого мальчика получился мужчина, сильный и жилистый. Теперь он носил усы и, вероятно, поэтому выглядел старше своих лет. Мохан с трудом узнал своего племянника, когда тот спешился во внутреннем дворе. Но еще больше, чем внешность, изменился его характер. Теперь Ян казался веселым и много смеялся, как будто обрел в душе мир. Но в определенные моменты Мохан узнавал в нем прежнего Яна. Это случалось, когда юноша думал, что на него никто не смотрит, и тогда его глаза вдруг темнели и становись похожими на два непрозрачных камня. Вспоминал ли Ян свое прошлое, глядел ли в неопределенное будущее – этого Мохан знать не мог.

В честь возвращения внука раджа устроил праздник. Перед дворцом натянули шелковый балдахин для зрителей, а в другом конце двора устроили площадку, на которой молодые люди весь день состязались друг с другом в силе и ловкости. На полном скаку Ян привстал на стременах и метким выстрелом из лука сразил птичку, которую выпустил в небо один из слуг. Трибуны разразились аплодисментами. Мохан услышал, как раджа пробормотал у него над ухом:

– Я был прав, он – настоящий воин.

Принц оглянулся, встретив восторженный взгляд Джирая Чанда. Суть отношений раджи и его внука оставалась для него загадкой. Мохан знал, что с некоторых пор они много времени проводят вместе. Он видел, как они рука об руку прогуливались в коридорах и внутренних дворах Сурья-Махала. Иногда Ян на несколько часов исчезал за дверью кабинета раджи. Но ни тот, ни другой никогда потом не говорили, о чем беседовали. Любят они или ненавидят друг друга, об этом Мохану оставалось только догадываться. Вероятно, верно было и то, и другое.

– Да будет Вишну милостив к ферингхи, если он захочет к нам вернуться, – добавил раджа так тихо, что Мохан едва понял его.

Принц снова повернулся в сторону Яна, который вот уже во второй раз на полном скаку снял укрепленный на деревянном столбе венок из цветков календулы. Публика снова ответила бурными аплодисментами.