Небо над Дарджилингом - Николь Фосселер

Принц снова повернулся в сторону Яна, который вот уже во второй раз на полном скаку снял укрепленный на деревянном столбе венок из цветков календулы. Публика снова ответила бурными аплодисментами.

– А вы действительно полагаете, что он вернется?

Раджа кивнул, провожая взглядом проезжающего мимо трибун юношу.

– Я в этом убежден. Он не сможет противостоять голосу крови. Да и не захочет, даже если это навлечет на него смертельную опасность. Его душа разорвана и мечется между двумя мирами. Таково наследство, которое оставили ему родители. К сожалению, – со вздохом добавил Джирай Чанд и постучал своей тростью по деревянному настилу, – мне не придется увидеть, удастся ли ему занять свое место в жизни, вопреки этому проклятию.

Мохан внимательно посмотрел на отца. С каждым годом тот будто все больше усыхал и сморщивался. В последнее время раджа часто говорил о том, что устал от жизни и хочет, чтобы его атман как можно скорее вернулся в лоно мировой души – брахмана. Его старший сын Маджит, проживавший в резиденции Чандов в нескольких сотнях миль к западу от Сурья-Махала, почти полностью взял на себя управление землями княжества. Джирай Чанд оставался правителем и главой семьи лишь номинально. Остаток жизни он решил провести в своем любимом дворце Сурья-Махал.

Мохан снова посмотрел на площадку. Ян протягивал венок девушке из толпы зрителей, которая приняла подарок, стыдливо прикрывая лицо концом сари. Не успел Ян удалиться, красавицу окружили хихикающие подруги.

– Вы не хотите его женить? – спросил принц.

– Нет, Мохан. – Джирай Чанд негромко рассмеялся. – Вероятно, в жизни я совершил немало ошибок, но я не сумасшедший. Вдобавок к упрямству Чандов Раджив унаследовал твердолобость своего отца. Полагаю, он никому не позволит решать этот вопрос за него и, скорее всего, никому не даст себя окрутить. А если все-таки когда-нибудь такое случится, я искренне сочувствую его избраннице. – Он повернулся к Мохану. – А сейчас проводи меня. Я хочу отдохнуть перед сегодняшним ужином.

Просторный внутренний двор освещали бесчисленные фонари. В воздухе разливался сладкий аромат роз, жасмина и календулы, смешанный с запахом сандалового дерева и пачулей. Он исходил от украшенных цветочными гирляндами деревянных колонн и балдахинов. Под аккомпанемент ситары и таблы певец воспевал храбрость раджпутов и нежность их жен. Перед ним на ковре в такт легкой мелодии извивались две босоногие танцовщицы, соблазнительно играя глазами, покачивая бедрами и жестикулируя разрисованными хной руками. При малейшем их движении слышался звон бесчисленного множества браслетов на запястьях и цепочек с колокольчиками на щиколотках. Их сари, украшенные мельчайшими зеркальными вставками, переливались всеми цветами радуги. В свете тысяч фонариков и ламп мерцали серьги, кольца и ожерелья. Мохан повернулся к племяннику, собираясь отпустить шутливое замечание, как вдруг обнаружил, что место рядом с ним пустует.

Принц огляделся. Вокруг него на разложенных на земле подушках группами сидели мужчины и женщины. Гости болтали, шутили, ели, пили, смеялись. Яна нигде не было видно. Приглядевшись, Мохан заметил его в дальнем конце зала. Раджив стоял у колонны, рядом с той самой девушкой, которой подарил цветок сегодня на состязаниях. Она была в пестром, сверкающем зеркальными вставками сари, и Ян в тюрбане и кафтане раджпута говорил ей что-то, опершись на колонну. Красавица слушала его, стыдливо отвернув лицо и прикрываясь концом сари. Но застывшая на губах кокетливая улыбка и трепещущие веки красноречивее всех слов выдавали ее чувства. Мохан усмехнулся и потянулся за своей пиалой. Когда он снова поднял глаза, молодые люди исчезли.

Два дня спустя Мохан Тайид заглянул в галерею, откуда открывался вид на равнину. Ян стоял там, прислонившись к колонне, и курил сигарету – привычка, которую он приобрел во время своего последнего путешествия, к большому неудовольствию раджи, называвшего курение глупым обычаем ферингхи. Юноша, казалось, о чем-то напряженно размышлял и не заметил приближения дяди. Когда Мохан тронул его за плечо, Ян вздрогнул и тут же изобразил на лице равнодушно-вежливую улыбку – выражение, с которым он обычно появлялся в обществе.

– Ты думаешь о ней? – спросил Мохан Тайид. – Как ее… Падмини?

Ян поднял на дядю удивленные глаза. Потом как будто смутился и покачал головой.

– Боже сохрани, нет, – отвечал он, делая очередную затяжку. – Я помню, что говорили древние: остерегайся подходить близко к огню, женщине, радже и мудрецу. От всего этого лучше держаться на расстоянии. – Он усмехнулся. – Не беспокойся, дядя. Я благоразумен. Женщины приходят и уходят. Она не первая и не последняя.

На этих словах Ян понизил голос почти до шепота. Однако Мохан чувствовал, что юноша чем-то обеспокоен.

– Что ты задумал, Раджив? – спросил он.

Ян сделал последнюю затяжку, затушил окурок о колонну, оставив на белом мраморе грязное пятно, и выбросил его в пустыню.

– Не пойми меня превратно, Мохан, но сейчас я тебе этого открыть не могу, – и пристально посмотрел на дядю. – Всему свое время.

Глядя, как Ян удаляется, засунув руки в карманы раджпутского кафтана, Мохан с удивлением спрашивал себя: это ли тот самый мальчик, что когда-то беззаботно резвился на изумрудных лугах Кангры?

20

Вот уже две недели дворец стоял окутанный тишиной. Хотя положенные двенадцать дней траура, с пышными церемониями, призванными обеспечить покойному благополучное перерождение, миновали. Это были дни многовековых песнопений и молитв, принесения в жертву плодов, цветов и риса, дни многочасовых ритуалов под руководством девятнадцати брахманов, в которых были обязаны участвовать все присутствующие, даже если основная тяжесть обрядов ложилась на плечи наследника, в данном случае нового раджи Сурья-Махала Маджита Джая Чанда.

Вот уже две недели, как атман Джирая Чанда покинул свою восьмидесятитрехлетнюю бренную оболочку. В последние четыре года раджа вел уединенную жизнь в покоях своего любимого дворца, где много молился и медитировал, готовя свою душу к дальнейшему путешествию. И все это время наставлял своего внука, чтобы в скором времени доверить ему заботу о многочисленных обитателях Сурья-Махала и его окрестностей: слугах, крестьянах, пастухах и ремесленниках.

Мохан Тайид оторвал взгляд от огня в камине – ночами бывало холодно – и перевел его на Яна, на лице которого плясали отсветы пламени. На мгновение он вспомнил юношу под мраморным балдахином чатри в первый день похорон. Маджит, как старший сын покойного, принял священный факел у брахмана и степенно обошел погребальный костер, на котором лежало убранное цветами тело Джирая Чанда, поджигая его с четырех сторон. Под ритмичный бой барабанов в небо взметнулись языки пламени, вмиг поглотив смертные останки раджи. На белых одеждах скорбящих родственников играли отблески огня. Ян был единственным, кто не обрил голову в знак траура. Он спокойно смотрел в огонь, и глаза его блестели. Мохан так и не понял, слезы ли это.