Русская фантастика 2012 - Евгений Гаркушев

Посреди этого великолепия, в разгаре радужного лета, в запахах корицы и сдобы с кухни Пьер взял и умер.

Сначала он просто ничего не понял, а когда разобрался, очень удивился. Ему захотелось крикнуть: «Эй, смотрите! Я мертвый! Помогите же кто-нибудь!» Однако Пьер с детства не любил, когда на него глазеют, поэтому кричать не стал, только осторожно отодвинул от себя чашечку с кофе — на случай, если мертвое тело вдруг упадет, — и осторожно огляделся.

Никто не обращал на него никакого внимания, и в каком-то смысле это было обидно. Такое событие случилось, а людям все равно.

Как и все, Пьер иногда задумывался о том, как это будет. Остановка дыхания, сердца… Кровь, сгустившаяся в венах… Заострившийся нос, восковое лицо… Коридор, ощущение полета… Иногда он с интересом читал статейки в желтых газетенках, которые печатали всякие выдумки о жизни после смерти.

«Ну и где же это все?» — спросил себя Пьер.

Как и положено мертвому, он не дышал. Сердце не билось. Течение крови остановилось. Тело медленно остывало, что было не слишком приятно, зябко как-то было. Пьер поежился, протянул руку к чашечке кофе — она была горячей и потому невероятно притягательной. Ставшие вдруг очень неуклюжими пальцы сомкнулись на маленькой, изящно изогнутой ручке.

Пьер разомкнул мертвые губы.

Кофе был горячим. Нет, он был очень горячим! Как кипяток, как раскаленный металл!

Пьер испуганно дернулся. Взвизгнул железными ножками стул.

Мертвец в кафе замер. Именно сейчас ему особенно не хотелось привлекать к себе внимание других людей. Тех — живых.

Пьер изобразил улыбку на посинелых губах и снова придвинулся к столу.

Ощущения изменились. То, что обожгло и напугало, теперь манило к себе. Тепло, огонь, свет — Пьер жадно тянулся к ним. Большими глотками Пьер допил кофе и замер, переживая чувство эйфории.

Потом снова накатила тревога.

Пьер пощупал пульс, но запястье отозвалось мертвым холодом. Он попробовал задержать дыхание, но отвлекся на воробьев, устроивших свару из-за большого куска булки, что кинул им жизнерадостный румяный малыш. Ребенок смеялся, отщипывал все новые и новые куски. Умильное зрелище, подумал Пьер и понял, что не дышит уже давно.

Он снова вдохнул. Легкие тяжело приняли воздух.

Никакой разницы — что дыши, что не дыши. Не дышать даже легче. Однако Пьер некоторое время поднимал и опускал грудную клетку, втайне надеясь, что организм опомнится и все вернется на круги своя.

Ничего не вернулось. Он оставался мертвым.

Ужасна была поразительная обыденность ситуации. Вот жил человек, работал… И совершенно незаметно умер.

Когда много лет назад Пьер хоронил своих родителей, все было по-другому. Смерть выглядела достойно и значительно. Мертвец лежал в гробу, вокруг рыдала родня, суетились могильщики. Это было скорбное и величественное зрелище, никак не походившее на то, что случилось с Пьером.

Мысль о гробе неожиданно напугала Пьера. Это что ж получается? Сейчас он сидит и пьет кофе, а завтра его засунут в тесный ящик и закопают глубоко в землю?

Пьер задрожал.

Ему показалось, что все в уличном кафе присматриваются к нему и вот-вот кто-нибудь закричит: «Смотрите! Смотрите! Он мертвый! Уберите его отсюда!»

Пьер неуклюже поднялся, бросил на стол несколько монет и, ни на кого не глядя, вышел на улицу. Его понесла людская река. Но в этих бесчисленных толчках, касаниях, запахах, звуках он чувствовал себя чужим. Все вокруг было шершавым, раздражающим, слишком громким, слишком тихим, слишком ярким, слишком тусклым, и лишь одно манило и притягивало Пьера — тепло человеческих тел. Ему безумно хотелось касаться людей, прижиматься к ним. Все, что угодно, лишь бы снова ощутить живую жизнь.

Он поднимал лицо к небу, но солнце, такое жаркое, уже скрылось за высотками домов. От отчаяния ему захотелось плакать, но слезы не текли.

Пьер и сам не заметил, как оказался в метро. Его внесли в вагон, стиснули со всех сторон, и на какой-то миг мертвец почувствовал себя счастливым. О, блаженное тепло!

Он закрыл глаза и замер, согреваясь.

Поезд лихо мчался вперед, пассажиры выходили, и наконец Пьер остался один.

Он вышел из поезда на конечной станции — никому не нужный, мертвый и одинокий. Не зная, что делать, Пьер присел на скамейку, сложил на коленях руки и замер. А куда идти?

Семьи у Пьера не было, как-то не сложилось. Женщины появлялись в его жизни, как падающие звезды — пролетали мимо, чтобы упасть в объятия к другим, более удачливым мужчинам. С ними они проводили бурные ночи, полные страсти, заводили семьи, рожали детей. А может быть, летели дальше, только вот у Пьера не задерживались.

— Ты такой… ты такой… — говорила ему как-то рыжеволосая Кати.

Она одевалась перед зеркалом, пытаясь натянуть узкую туфельку, и, подпрыгивая на одной ножке, искала нужное слово. Кати была неглупа и немолода, но даже ее профессорского словарного запаса не хватало, чтобы назвать причину своего ухода.

— Ты такой… надежный!

— Я не знал, что это плохо, — попытался тогда поспорить Пьер.

— Я тоже не знала…

Кати удивленно посмотрела на него и исчезла, как и многие до нее.

Это была последняя попытка, больше Пьер с женщинами не встречался, чему втайне даже был рад.

Так что дома его никто не ждет. Собаку завести Пьер тоже не решился, ведь ее нужно кормить, поить, выгуливать. Собака будет лаять, а соседка снизу, толстая пожилая негритянка с кучей родственников, страдает мигренями…

Пустая квартира наводила на мысли о склепе.

Правда, была работа. Всю жизнь Пьер проработал на должности клерка в страховой конторе, одной из самых старых в стране. Начальство его хвалило за точность и аккуратность, но повышать не стремилось, ограничиваясь регулярными премиями…

— Вам плохо?

Пьер открыл глаза. Он не мог видеть себя со стороны, но предполагал, что выглядит неважно.

Прямо перед ним на корточках сидела девушка. Черные волосы, густо подведенные брови, черная помада. Очередной молодежный протест: мы не такие, как вы.

— Вам плохо? — повторила она, с интересом вглядываясь в его лицо.

Пьер разлепил губы, но сказать ничего не сумел — в легких не было воздуха. Тогда он со стоном вдохнул и выдавил хриплым, чужим голосом:

— Нет-нет, спасибо. Все хорошо.

— Вы не похожи на человека, у которого все хорошо, — заявила девушка. — Перебрали? Или героин? Отвести вас к врачу?

Пьер кивнул. В нем проснулась надежда. А что, если это такая болезнь? Что, если ее можно вылечить?! Теперь ему казалось странным, что он сразу не пошел в больницу.

Девушка взяла его за руку и тут же испуганно дернулась:

— Холодный… — Но потом ее узкая ладошка решительно сжала пальцы Пьера. — Идем!

И он пошел за ней, с невероятным удовольствием ощущая рукою горячий ток ее крови.

Это был совершенно неизвестный ему район города. Окраина, населенная рабочими, выходцами из арабских стран и европейских задворок. Тут не бывает полицейских машин, зато очень много чернокожих. Стены исписаны левацкими лозунгами, а из подворотен несет плесенью и мочой.

Черноволосая девочка чуть ли не силой волокла его через эти кварталы.

В другое время Пьер испугался бы. Вырвался бы. Убежал. Однако сейчас ему было хорошо как никогда. Здесь никому не было дела до его посеревшего лица. Никто не вглядывался в его остекленелые глаза. В этом районе Пьер не опасался быть узнанным.

Мертвец на улице? Тут и не такое видали.

Зато ладошка девушки была такой теплой, такой обжигающе живой…

И Пьер шел за ней, послушно и даже с нетерпением. И когда впереди показалось белое здание с красным крестом, Пьер уже почти бежал.

Но надежда, что пустила в его душе первые робкие корни, была безжалостно растоптана.

Врач, пожилой еврей, посмотрел на Пьера поверх очков тем долгим, неприятным взглядом, каким смотрят доктора всех стран мира перед тем, как сказать вам какую-нибудь гадость.

— У вас… — Доктор пожевал губами и замолчал.

Пьер вдохнул и спросил робко, чувствуя глупость вопроса:

— Это можно вылечить?

Доктор покачал головой.

— Если у вас получится, вы будете первым.

— Почему?

Старый еврей вздохнул и потрогал холодную руку Пьера. Поглядел ему в зрачки. Потянулся было к аппарату для измерения давления, но только рукой махнул.

— Знаете, молодой человек, я сделаю вот что… — Он вытащил бланк и некоторое время что-то туда вписывал, тяжело вздыхая и качая головой. Наконец, закончив, хлопнул печатью и протянул бланк Пьеру: — Больше, уж простите… Ничего не могу. У нас, знаете ли, очень развита бюрократическая машина. Так что, может быть, вам это чем-то поможет.

Пьер вышел в коридор и посмотрел в бумажку:

«Свидетельство о смерти».