Непроявленные пленки (ЛП) - Харди Камрин

«Из-ме-нил-ся», — повторял мысленно Юэн. А что случилось, если бы он не встретился с Берном? Нашёл бы тогда работу в клубе? Или выступал бы до сих пор в старом коллективе, каждый раз вступая в перепалки с Чедом? Сочинял бы столько своих песен? Точно не знал бы о существовании призраков, которые обитали в их городе и его окрестностях. Не знал бы историй, которые связывают этих призраков и живых людей.

— Ты прав, однако я и сам вижу, что изменился. Стал как-то добрее к людям, что ли. Даже не врезал Нату, когда он сказал... — Юэн замолк и прикусил язык.

— ... он сказал, — эхом выжидательно повторил Бернард.

Юэн молчал, делая вид, что сосредоточен на вдевании нити в бусину.

— Интересно, что же он мог такого сказать, что вызвал у тебя подобную реакцию? — спросил Бернард, осторожно и при этом настойчиво, как психотерапевт на приёме, деликатно выуживающий из клиента необходимую информацию.

— Да так, ерунда, — подцепив кончик нити, сказал Юэн. — Он, знаешь ли, такой же придурок как я, поэтому время от времени может сказать, не подумав. Наверное, поэтому мы подружились с ним когда-то.

Бернард утвердительно и как-то подозрительно промычал в ответ, но больше вопросов задавать не стал. Юэн мысленно усмехнулся странной мысли, что в какой-то степени Нат — это чуть более взрослая версия его самого, демонстрирующая, что было бы если бы... он остался прежним. Может, именно из-за этого с Натом в последнее время становилось так неинтересно? Потому что он смотрел на друга и частично видел в нём себя прошлого, к чему совершенно не хотелось возвращаться? И через пропасть, которая между ними разрасталась, становилось сложнее перекинуть мостик «давняя дружба».

— Знаешь, — сказал Юэн. — Просто к слову. Я никогда не думал о тебе плохо. Чего бы не говорили люди, внутренним чутьём я предполагал, что ты другой. И мне было любопытно узнать, прав ли я, потому что мне казалось, что мы с тобой в чём-то похожи, несмотря на очевидную разницу в характерах.

— Я как сейчас помню твою фразу: «Слушай, а ты вроде не похож на ненормального», — театрально сымитировав голос Юэна, произнёс Бернард.

— Я так сказал?

— Ага.

— А у тебя хорошая память, — рассмеялся Юэн. — Я немного волновался тогда. Кладбище, похоронное бюро, ты, такой суровый и надменный, ещё так темно было в здании, я думал, что в любую секунду словлю паническую атаку, поэтому плохо помню, что болтал тогда. Чушь какую-то нёс. Однако, кто знает, сидели бы мы с тобой сейчас здесь, если бы я не сказал те слова.

Бернард пожал плечами.

— Теперь я предаюсь размышлениям и откровенничаю, когда мы делаем ловцы снов, — сказал Юэн. — От тебя заразился, должно быть. Ладно, к чёрту эту рефлексию. А то вдруг ещё начну сыпать философскими цитатами. Меня сейчас устраивает то, как сложились обстоятельства.

— И меня.

Когда Бернард доделал узор, аккуратными едва заметными узелками закрепив нить, он приподнял ловец снов, занимавший практически целый стол.

— Классно выглядит, — сказал Юэн. Он частично сидел на стуле Бернарда, прижавшись к нему бедром. — Мне нравится. Можно было бы повесить на стену и так, но, полагаю, с дополнительными элементами будет смотреться ещё лучше.

— Да, — кивнул Бернард, убирая ловец снов на верхнюю полку, чтобы освободить место на столе. — Надо доделать всё остальное.

— Извини, я медленно работаю. Узелки у меня по-прежнему получаются не очень аккуратными, а узор иногда выходит чересчур кривым и приходится переделывать.

— Вычту это из твоей зарплаты. Давай помогу.

Они сидели вплотную друг к другу и вместе доделывали ловец снов, соприкасаясь пальцами. Юэн тихо напевал под звуки дождя.

— Мне кажется, на сегодня хватит, — сказал Бернард. — Доделаем в другой раз.

Отложив маленький ловец снов, Бернард, однако, вставать не спешил. Левая рука его покоилась на столе, и Юэн коснулся её тыльной стороной ладони. Берн поймал его пальцы и переплёл со своими.

— Ты порезался? — спросил он.

— Струна на гитаре лопнула. Такое бывает, — небрежно ответил Юэн. Он уже позабыл о недавнем случае с гитарой Ната, а ранка даже не пощипывала и понемногу затягивалась.

Бернард круговыми движениями погладил центр его ладони, провёл по линиям, обвёл бугорки.

— Щекотно, — прошептал Юэн.

Подушечки пальцев Берни были мягкими, и от подобных заботливых прикосновений по всему телу пробегала мелкая дрожь, разливалось приятное тепло, а внизу живота появлялось лёгкое тянущее, томительное ощущение.

Вслушиваясь в шум дождя, Юэн затаил дыхание, когда пальцы Берни скользнули под свободный рукав кофты и коснулись края шрама. Каждый раз, когда он так делал, по коже пробегали мурашки, и Юэн вздрагивал. Если бы кто-то другой сделал так, это было бы неприятно, даже омерзительно, но когда Берн касался шрама... это было равносильно тому, что он ласкает какую-то особо чувствительную часть его тела, даже, скорее, оголённый кусочек души, который при иных обстоятельствах показывать-то даже стыдно, не то что позволять кому-то дотрагиваться. Юэну хотелось, чтобы эти секунды перетекали в минуты, те в часы, часы в дни, недели, годы, вечность.

Бернард прислонил его палец с порезом к своим губам, короткими поцелуями опустился к ладони, спросил разрешения и, получив кивок в качестве одобрения, медленно оттянул рукав до самого локтя, обнажая шрам.

Насколько было возможно в ограниченном пространстве со стульями, они повернулись друг к другу, хотя ноги одного не совсем удобно упирались в ноги другому, но это было не столь важно.

Сквозь прикрытые веки Юэн наблюдал, как Бернард целует уродливый шрам, то мягко пощипывая кожу губами, то проводя по неровностям языком. Так медленно, влажно и нежно, что дыхание Юэна сбилось, а голову заволокло томительной дымкой. Он хотел закрыть глаза, чтобы углубить тактильные ощущения, но и одновременно с этим хотел всё видеть, чтобы запоминать и просто наслаждаться настоящим моментом.

Придерживая Юэна за кисть одной рукой и круговыми движениями проводя большим пальцем по центру его ладони, другой рукой Берн скользнул ему под кофту и погладил напрягшийся живот. Ресницы его подрагивали, на щеках то возникала, то пропадала впадинка.

Под равномерный ритм дождя в голове распускалась какая-то невероятная мелодия, которую не исполнить ни на одном музыкальном инструменте, и Юэн, сбивчиво дыша, двигался в такт этой мелодии, совершая плавные движения к Берну. Невообразимо сильно хотелось крепко к нему прижаться, очертить линию его челюсти и выразительные скулы, смахнуть каштановую прядь со лба и пригладить волосы у висков.

Он закрыл глаза, положил руку Бернарду на плечо, чувствуя через плотную ткань толстовки, как перекатываются мышцы и играют сухожилия. Неосознанно Юэн чуть откинул голову назад, а корпусом подался вперёд. Пальцы Бернарда то с особой нежностью поглаживали кожу, то вызывающе ныряли под пояс штанов всего на дюйм и тут же выбирались обратно, снова касались живота, гладили спину.

Юэн не мог сдержать тихих стонов и постоянно прикусывал губы. Бернард как-то упоминал, что это звучит «сексуально». Юэн не отдавал себе отчёта, как часто с его губ срывались разные звуки, когда они вот так нежились, но по реакции Бернарда, который всегда в такие моменты выглядел особенно мечтательно и даже немного смущённо, полагал, что это происходило часто. Берни с едва заметным румянцем на щеках представал милым и заботливым, с тёплым летним взглядом — полная противоположность немногословному фотографу из холодного похоронного бюро. Юэну нравилась эта его чувственность, которую он раскрывал в моменты, когда они были вдвоём. И сейчас он больше слышал не себя, а Берни, чьё глубокое и горячее дыхание сладко и приятно опаляло гладкую кожу шрама.

Когда Юэн осознавал, что слишком сильно впивается пальцами Бернарду в плечо, он принимался его поглаживать. А ещё ему дико хотелось стащить с Бернарда эту чёртову толстовку, на которую когда-то попала кровь Юэна, и коснуться обнажённого тела. Эти мысли кружились в голове, и голос их становился более навязчивым.