Золотое руно (сборник) - Сойер Роберт

— Вы — самовлюблённый урод, Ломакс, — сказал Ральф. — И вы ничего обо мне не знаете. Думаете, меня волнуют деньги? — Он фыркнул. — Я никогда не гонялся за деньгами. Пока мне хватает на оплату налога на жизнеобеспечение — я доволен.

— Люди, безразличные к тысячам, частенько меняются, когда речь заходит о миллионах.

— О, теперь и вы философ, да? Я родился на Марсе, Ломакс. Всю мою жизнь меня окружали люди, которые проводили время в поисках палеонтологических сокровищ. Мои родители тоже этим занимались — оба. Уже то, что мне приходилось соперничать за их внимание с тем, что умерло сотни миллионов лет назад, было достаточно плохо, но…

Я вперился в него взглядом.

— Но что?

Он качнул головой.

— Ничего. Вы не поймёте.

— Не пойму? Почему?

Он помолчал, потом:

— У вас есть братья? Сёстры?

— Сестра, — ответил я. — На Земле.

— Старшая или младшая?

— Старшая. На два года старше.

— Нет, — сказал он. — Вы не сможете понять.

— Почему? Какое это име… — И тут я догадался. Мне встречалось в жизни много мерзавцев: жульё, мошенники, те, кто готов убить за монету в двадцать соларов. Но таких — никогда. То, что Ральф видом напоминал Страшилу, было очевидно, но, в отличие от Страшилы из страны Оз, у него были мозги. И хотя это мать стала, так сказать, Железным Дровосеком после того, как прошла перегрузку, я теперь знал, что именно у Ральфа не было сердца.

— Джо‑Бет, — тихо сказал я.

Ральф отшатнулся, словно от удара. Его глаза, до этого момента дерзкие, теперь избегали моего взгляда.

— Господи, — сказал я. — Как вы могли? Как такое вообще…

— Всё было не так, — сказал он, поднимая перед собой руки, словно богомол. — Да мне же было четыре года. Я… я не хотел…

— Вы убили свою сестру‑младенца.

Он смотрел в покрытый ковром пол кабинета.

— У моих родителей и так не было для меня времени — они ведь по двенадцать часов в день искали проклятую альфу.

Я кивнул.

— А когда появилась Джо‑Бет, вам внезапно вообще перестали уделять внимание. И поэтому вы задушили её во сне.

— Вы этого не докажете. Никто не докажет.

— Кто знает…

— Её кремировали и пепел развеяли за куполом тридцать лет назад. Доктор сказал, что она умерла от естественных причин, и вы не сможете доказать, что это было не так.

Я покачал головой, всё ещё пытаясь осознать всё это.

— Вы не подумали о том, какую боль это причинит вашей матери — и что боль эта будет длиться год за годом и никогда не пройдёт.

Он ничего не ответил, и это молчание изобличало его лучше любых слов.

— Она, конечно, так и не смогла с этим смириться, — сказал я. — Но вы думали, что потом, когда пройдёт время…

Он кивнул, почти незаметно — возможно, даже не осознавая, что делает. Я продолжал:

— Вы думали, что в конце концов она умрёт, и тогда вам больше не придётся видеть её. В какой‑то момент она исчезнет, её боль прекратится, и вы, наконец, освободитесь от чувства вины. Вы выжидали время, ждали её смерти.

Он по‑прежнему смотрел в ковёр, и я не мог видеть его лица. Но его узкие плечи содрогались. Я продолжал:

— Вы ещё молоды — вам тридцать четыре, верно? О, конечно, ваша мать могла протянуть ещё и десять, и двадцать лет, но в конце концов …

К горлу подступил кислый комок. Я с трудом сглотнул, загоняя его обратно.

— В конце концов, — продолжил я, — вы стали бы свободным — или так вы, по крайней мере, думали. Но потом ваша мать разбогатела и переместила своё сознание в искусственное тело и теперь собиралась прожить ещё сотни лет, если не вечность, и этого вы вынести не могли, верно? Вы не могли смириться с тем, что она всегда будет рядом и будет вечно мучиться из‑за того, что вы совершили много лет назад. — Я приподнял брови и заключил, уже не пытаясь скрыть презрение в своём голосе: — Правильно говорят, что первое убийство — самое трудное.

— Вы ничего не сможете доказать. Даже если у вас есть образцы ДНК из кабины, у полиции всё равно нет законных причин требовать образец от меня.

— Она их найдёт. Дугал Маккрэй ленив — но он сам отец, у него маленькая дочь. Он вцепится в это дело как бульдог и не отпустит, пока не получит всё необходимое, чтобы прижать вас к ногтю, су…

Я оборвал себя. Я хотел назвать его сукиным сыном — но это было неправдой; он был сыном хорошей, любящей женщины, которая заслуживала гораздо большего.

— Так или иначе, но вам конец, — сказал я. И в этот момент меня осенило, и я почувствовал, что в этой вселенной всё‑таки есть немного справедливости. — Вас ведь отправят на Землю, вы знаете?

Ральф, наконец, вскинул голову; его худое лицо посерело.

— Что?

— Туда отправляют всех, приговорённых к сроку дольше двух марсолет. С точки зрения жизнеобеспечения слишком дорого держать преступников здесь все эти годы.

— Я… я не могу на Землю.

— Вас никто не станет спрашивать.

— Но… но я родился здесь. Я марсианин, по рождению и воспитанию. На Земле я буду весить… сколько? Вдвое больше, чем обычно…

— Вообще‑то втрое. Палочник вроде вас вряд ли сможет там передвигаться. Вам следовало делать то, что делаю я. Каждое утро я занимаюсь в спортклубе Галли — это недалеко, кстати, от верфей. Но вы…

— Я… моё сердце…

— Да, нагрузка будет порядочная. Не повезло вам…

— Эта гравитация меня убьёт, — сказал он полузадушенным голосом.

— Вполне возможно, — согласился я, невесело усмехаясь. — В лучшем случае вы будете прикованы к постели до конца своих скорбных дней — беспомощный, как дитя в колыбели.

Без следа

Говорят, что флешбэки — это нормально. Пять столетий назад солдат, вернувшихся домой из Вьетнама, они потом преследовали всю жизнь. Ветераны войны в Заливе, Колумбийской войны, войны за равнину Утопия — они все снова и снова переживали страшные эпизоды своего военного прошлого.

Как я сейчас переживаю свои.

Но в этот раз, слава Богу, всё будет по‑другому. О, я действительно переживу всё, до мельчайших подробностей, но это случится лишь один раз.

И за это я безмерно благодарен.

Во время войны тебя всегда учат ненавидеть противника — а война была, сколько я себя помню. Ребёнком я играл в солдатиков. Моим любимцем был Род Родрик из Межзвёздной гвардии Трёх Систем. Это был идеальный образчик мужчины двадцать пятого столетия: высокий, мускулистый, с кофейного цвета кожей, карими миндалевидными глазами и прямыми коротко остриженными каштановыми волосами. Сейчас, когда я сам стал Звёздным гвардейцем, я вряд ли выглядел так же круто, но всё равно гордился тем, что ношу сине‑чёрную униформу.