Золотое руно (сборник) - Сойер Роберт

Роберт Сойер

Золотое руно

Золотое руно

Звездолёт «Арго» летит к Колхиде, планете звезды Эта Цефея в сорока семи световых годах от Земли. Прошло два субъективных года полёта, осталось ещё шесть. Но что-то странное творится с управляющим жизнью корабля компьютером: он, поставленный хранить и оберегать экипаж, начал убивать людей, выдавая их смерть за самоубийство…

Моим родителям, Джону А. Сойеру и Вирджинии Сойер

ЭТО ТВОЙ ШАНС ОТПРАВИТЬСЯ В КОСМОС!

КОСМИЧЕСКОМУ АГЕНТСТВУ ООН ТРЕБУЮТСЯ ЛЮДИ ВСЕХ ПРОФЕССИЙ ДЛЯ УЧАСТИЯ В ПЕРВОЙ ЭКСПЕДИЦИИ ЗА ПРЕДЕЛЫ СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЫ

Нам нужны 10000 человек, которые составят экипаж «Арго», первого из наших звездолётов‑аркологий с таранными двигателями Бассарда. «Арго» выполнит полное обследование Эты Цефея IV («Колхиды»), землеподобной планеты в 47 световых годах от Солнца. В соответствии с идеей «космической общины» мы рассмотрим кандидатуры от представителей всех профессий и слоёв общества. Кандидаты должны быть моложе 30 лет и иметь хорошее здоровье. [О]тветьте на это письмо, и форма заявки будет загружена на ваш терминал.

1

Как мне нравится, что они слепо мне доверяют. Вот какая разница, что сейчас на корабле ночь? Астрономы столетиями трудятся, когда остальные спят, и даже здесь, где возможности выглянуть наружу не будет до самого конца нашего долгого путешествия, Диана Чандлер так и не поборола привычку приниматься за работу только после того, как я приглушу дневное освещение в коридорах.

Я намекнул Диане, что она сможет проверить свои неожиданные открытия с помощью оборудования, хранящегося в грузовых трюмах. Тот факт, что на нижние палубы никто не спускался в течение почти двух недель, её как будто бы не беспокоил. То, что она осталась одна посреди моей искусственной ночи, также её не тревожило. В конце концов, даже на корабле с 10033 другими людьми она, я уверен, чувствовала себя в безопасности под моим неусыпным взором. У неё был совершенно спокойный вид, когда она углубилась в служебный коридор, стены которого устилали сине‑зелёные водоросли, накрытые прозрачными акриловыми листами.

Я уже стёр файлы, содержавшие её расчёты и заметки, так что оставалось завязать всего один последний узелок. Я закрыл дверь у неё за спиной. Это тихое пневматическое шипение было для неё привычным, и всё же её сердце пропустило удар, когда за шипением последовали щелчки выскакивающих из пазов запорных стержней.

Открытая дверь впереди бросала на искусственный газон под ногами прямоугольник красного света. Она пошла к ней. Её шаг был твёрд, но признаки нервозности начинали появляться в её медицинской телеметрии. Как только она прошла через следующую дверь, я захлопнул и запер и её.

— ЯЗОН? — произнесла она, наконец; её обычно ясный голос понижен до подрагивающего шёпота. Я ничего не ответил, и одиннадцать секунд спустя она заговорила снова: — Ну же, ЯЗОН, в чём дело? — Она пошла по коридору. — Ой, не хочешь — не надо. Я тоже не хочу с тобой говорить. — Она продолжала идти, но стук её каблуков складывался в быстрый ритм, который соответствовал её ускоряющемуся сердцебиению. — Я понимаю, что ты на меня злишься, но в этих делах тебе придётся довериться моему мнению. — Я молча мигнул осветительными панелями позади неё. Она оглянулась, посмотрела вдоль чернеющего коридора, потом снова зашагала вперёд; её голос дрожал ещё больше. — Я должна рассказать Горлову о том, что нашла. — Блинк. — Люди на борту имеют право знать. — Блинк. — Кроме того, тебе не удастся хранить такой секрет вечно. — Блинк. Блинк. Блинк. — Да чёрт подери, ЯЗОН! Скажи что‑нибудь!

— Мне жаль, Диана, — сказал я через громкоговорители, установленные на перекрещивающихся металлических балках потолка. Этих слов должно было ей хватить для понимания, что безумные страхи, роящиеся в её мозгу, на самом деле не безумны, и что она на самом деле в большой беде.

Раскрывающийся клапан в трубопроводе произвёл приятный шипящий звук. Диана нервно засмеялась и нашла в себе силы для последней шутки.

— Не шипи на меня, ты, ржавая куча… — Она закашлялась, когда облако хлора настигло её. Закрывая рот рукавом, она побежала, тычась в одну дверь за другой. Нет, не эта. И не эта. Ещё парочка. Та, что слева, идиотка! Ага… п‑ш‑ш‑ш‑ш‑ш! Она ворвалась в грузовой трюм, и дверь захлопнулась за ней. Я включил настенные прожекторы. Пол здесь представлял собой простую решётку: розовый металл генераторов искусственной гравитации безо всякого покрытия. Сквозь маленькие треугольные промежутки между прутьями решётки ей были видны десятки уровней складских помещений, заполненных алюминиевыми ящиками.

Она схватила металлический лом, которым приподнимали крышки ящиков, и с криком «Получи, ЯЗОН!» вогнала расплющенный конец в одну из моих установленных на стенах камер. Осколки стекла посыпались на решётчатый пол, проваливаясь в его отверстия. Я невозмутимо развернул спаренную камеру, установленную наверху, и посмотрел на неё сверху вниз. Под таким углом она казалась ниже ростом. Отсюда она не выглядела компетентным астрофизиком, скромным коллекционером древностей, недавно разведённой, но страстной женщиной и — по общему мнению — превосходным поваром. Нет, отсюда она казалась маленькой девочкой. Очень напуганной маленькой девочкой.

Вживлённый в её запястье медицинский имплант сказал мне, что её сердце бьётся достаточно громко, чтобы отдаваться эхом в ушах. Всё же она, должно быть, услышала жужжание сервомоторов моей верхней камеры, нацеливаемой на неё, потому что она швырнула в неё свой лом. Он упал, не долетев, с грохотом отскочив от крышки ящика. Какое‑то время она смотрела прямо в мои глаза‑камеры; ужас и отчаяние легко читались на её лице. Какая привлекательная женщина: её жёлтые волосы так красиво выступают из тени. При текущем освещении в трюме она, должно быть, видела собственное отражение, искривлённую пародию на свой страх, растёкшуюся по выпуклым поверхностям сдвоенных объективов.

Она побежала, но снова остановилась, чтобы оценить альтернативы, когда достигла пересечения двух проходов между рядами ящиков. Стоя на распутье, она теребила металлический крестик, который носила на цепочке на шее. Я знал, что она так делает, когда нервничает. Я также знал, что она носит этот крестик не из‑за его религиозного значения — её католицизм был не более, чем полем в базе данных — а потому что ему было больше трёхсот лет.