Золотое руно (сборник) - Сойер Роберт

Мы выпустили Аннигилятор — огромную цилиндрическую конструкцию больше трёхсот метров в длину — из грузового трюма. На «Кецалькоатле» и «Рамфоринхе» также были Аннигиляторы, каждый стоимостью более триллиона кредитов. Остался лишь один.

Но и одного вполне достаточно.

Конечно, нам нужно будет запустить гипердвигатель, как только аннигиляционное поле коснётся Альтаира III. Взрыв будет невероятной силы, высвободится больше джоулей, чем можно подсчитать, но ни один из них — в форме сверхсветовых частиц. Мы сможем его обогнать, а к тому времени, как расширяющийся фронт достигнет Земли в шестидесяти световых годах отсюда, уже будут готовы планетарные щиты.

Этот успех будет на счету «Птеранодона»; имя, которое сохранит история, будет моим.

Тебя учат ненавидеть врага — они учат тебя этому с самого детства.

Но врага больше нет, и у тебя, наконец, появилось время подумать.

И я много думал. Как и все мы.

Около трёх четвертей Альтаира‑III было полностью уничтожено аннигиляционным полем, а то, что осталось — бесформенный ком с торчащим из него раскалённым фрагментом металлического ядра — быстро распалось.

Война закончилась.

Но мир для нас не наступил.

Эта сфера была очень необычным военным мемориалом. Она находилась не в Вашингтоне, не в Хиросиме, Дахау, или Боготе — в тех местах Земли, где были увековечены ужасы вооружённых конфликтов. Она была не в Элизиуме на Марсе, не в Новом Ванкувере на Эпсилоне Индейца II, не в Пакс‑сити на Тау Кита IV. У неё вообще не было постоянного местоположения, и когда она исчезнет из виду через довольно короткое время, ни один человек никогда её не больше увидит. Деньги на ветер? Вовсе нет. Мы должны были сделать что‑то — люди это понимали. Мы должны были каким‑то образом увековечить расу, которую мы уничтожили, и планету, что мы разрушили, оставшийся фрагмент которой, рассыпавшись на обломки, превратился теперь в опоясывающее Альтаир кольцо астероидов.

Мемориал был спроектирован Анваром Канаватти, одним из величайших художников Трёх систем: сфера пяти метров в диаметре, сделанная из прозрачного алмаза. Очертания континентов и островов планеты, которая была Альтаиром‑III (теперь это обозначение носила следующая по счёту планета этой звезды) были нанесены лазером на алмазную поверхность, отчего она в этих местах сделалась матовой, словно покрытой изморозью. Но в промежутках между ними, представлявших собой четыре больших океана планеты и тысячи озёр, алмаз был совершенно прозрачен, и через них была видна скульптура внутри. В центре сферы парили три величественных альтаирских лица, по одному каждого пола: напоминание о расе, что была, но исчезла.

Мгновение назад сфера была запущена в космос, на старте своего путешествия подталкиваемая невидимыми пучками силовых полей. Она улетала в общем направлении Туманности Андромеды, чтобы никогда не быть увиденной снова. Все планы и записи Канаватти уже были уничтожены; не осталось ни единой фотографии или голоскана сферы. Человеческий глаз никогда больше её не увидит, но там, в далёком космосе, она будет существовать миллиарды лет.

На сфере не было ничего, что позволяло бы узнать, откуда она взялась, и Канаватти, единственный раз в своей жизни, не подписал своё творение; если произойдёт невероятное и сферу обнаружат, то ничто не свяжет её с человечеством. Но, разумеется, её вряд ли когда‑либо обнаружат — люди или кто‑либо ещё. Скорее всего, она так и будет молча дрейфовать во тьме, помня о тех, кого требовалось забыть.

Говорят, что флешбэки — это важно. Что это часть процесса, необходимого для выявления воспоминаний, которые требуется стереть, перезаписав новыми.

Ревизия памяти позволит нам загнать джинна Аннигилятора обратно в бутылку. И, в отличие от мириадов солдат прошлого, в отличие от тех, кто убивал во имя короля или страны задолго до меня, у меня никогда не будет флешбэков.

Что если Аннигилятор понадобится нам снова?

Что если мы вступим в конфликт с другой расой так же, как с народом Альтаира? Не будет ли ошибкой полностью уничтожать знание о таком могучем оружии?

Я смотрю на мемориал в самый последний раз, смотрю, как он уплывает дальше и дальше в пространство, хрустальный шар на фоне бархатно‑чёрного неба. Забавно: в космосе нет воздуха, так что я должен видеть его чётко. Однако он расплывается.

Я моргаю.

И тут же нахожу ответ.

Ответ «нет». Это не ошибка.

Как в старые времена

Переход был плавным, словно взрезающий кожу скальпель.

Коэн был одновременно возбуждён и разочарован. Он был взволнован тем, что оказался здесь — возможно, судья права, возможно, здесь и правда его настоящее место. Но чувство это было не таким острым, потому что возбуждению не сопутствовали его обычные физиологические проявления: потные ладони, колотящееся сердце, учащённое дыхание. О, сердцебиение, конечно, было, сердце стучало где‑то на заднем плане, но то билось не сердце Коэна.

Сердце принадлежало динозавру.

Всё принадлежало динозавру: Коэн смотрел на мир глазами тираннозавра рекс.

Все цвета казались неправильными. Листья растений здесь, в мезозое наверняка были такими же хлорофильно‑зелёными, но динозавр видел их тёмно‑синими. Небо было бледно‑лиловое, а земля под ногами пепельно‑серой.

Что ж, у ископаемых и колбочки были другие, подумал Коэн. Ладно, к этому он привыкнет. В конце концов, другого выбора нет. Он завершит свою жизнь сидящим в мозгу тираннозавра наблюдателем. Он будет видеть то, что видит зверь, слышать то, что он слышит, ощущать то, что он ощущает. Ему сказали, что он не сможет контролировать его движения, но сможет воспринимать всё, что воспринимает он.

Тираннозавр шагал вперёд.

Коэн надеялся, что кровь здесь по‑прежнему красная.

Когда она не красная — это уже не то.

— Миз Коэн, что сказал ваш муж перед тем, как уйти из дома в тот вечер?

— Он сказал, что идёт охотиться на людей. Но я подумала, что он шутит.

— Пожалуйста, без интерпретаций, миз Коэн. Просто повторите суду его слова так, как вы их запомнили: что именно сказал ваш муж.

— Он сказал «Пойду поохочусь на людей».

— Спасибо, миз Коэн. Обвинение закончило опрос свидетелей, ваша честь.

Висящий на стене кабинета Её Чести судьи Аманды Хоскинс гобелен вышил для неё её муж. Это была её любимая строфа из «Микадо»[255], и во время подготовки приговоров она часто поднимала взгляд и перечитывала эти строки:

Цель высшая моя