Золотое руно (сборник) - Сойер Роберт

Послышались шепотки, он увидел несколько удивлённых лиц. Он заговорил, отклоняясь от заготовленной речи.

— Да, это так, — сказал он, ещё крепче вцепляясь в кафедру, словно нуждаясь в опоре. — Я старший брат Билли. Мне невероятно повезло — я прошёл роллбэк. — Люди снова зашептались, запереглядывались. — Это было… это не было что‑то, к чему я стремился или просто желал, но…

Он оборвал себя.

— Так вот, я знаю Билла всю его жизнь, дольше, чем кто‑либо… — он помедлил и решил завершить фразу словами «в этом зале», хотя «в мире» тоже было бы правдой; кроме него, все, знавшие Билла с рождения, уже давно умерли, а Майк Брэдер появился на Уиндермир‑авеню только когда Биллу исполнилось пять.

— Билл редко ошибался, — сказал Дон. — О, он делал ошибки, в том числе, — и здесь он кивнул в сторону Дорин, которая, кажется, кивнула в ответ, понимая, что он говорит о том, что Билл делал в браке, а не о браке как таковом, — монументальные, о которых он потом жалел всю жизнь. Но в целом, он всё делал правильно. Конечно, не помешало и то, что он обладал острым, как сабля, умом. — Он понял, что изуродовал метафору, как только её произнёс, но не стал исправляться, а продолжил. — Многие удивились, когда он пошёл работать в благотворительный сектор вместо бизнеса, где мог бы зарабатывать гораздо больше. — Он удержался от взгляда в сторону Пэм, воздержался от того, что могло бы быть расценено как намёк, что Билл никогда не смог бы себе позволить того, что досталось самому Дону. — Он мог пойти в адвокаты, стать корпоративным воротилой. Но он хотел другого; он хотел творить добро. И он это делал. Мой брат творил добро.

Дон снова оглядел зал, море чёрных одежд. Один или два человека тихо плакали. Он отыскал взглядом своих детей и своих внуков — до рождения внуков которых он, вероятно, доживёт.

— Никакой актуарий не мог бы сказать, что Биллу недодали в количестве, но именно качеством своей жизни он по‑настоящему выделялся. — Он помедлил, спрашивая себя, насколько личные вещи может здесь говорить, но, чёрт возьми, это всё было очень личное, а он хотел, чтобы Сара, его дети и, может быть, сам Господь Бог это услышали. — Похоже, что я смогу подойти чертовски близко, — он запнулся, осознав, что только что чертыхнулся во время церковной службы, но продолжил, — к тому, чтобы прожить вдвое дольше, чем прожил мой брат.

Он посмотрел на гроб; его полированная крышка блестела.

— Но, — продолжал Дон, — если за это время я сделаю вполовину меньше добра, чем Билл, и снискаю вполовину меньше любви, чем он, то тогда, наверное, можно будет сказать, что я заслужил это… этот… — Он замолчал, подыскивая верное слово и, наконец, закончил: — …этот бесценный дар.

Глава 35

Вечером после похорон Дон и Сара рано отправились спать, оба измотанные до предела. Она моментально заснула, Дон же перевернулся на бок и стал глядеть на неё.

Он не сомневался, что антидепрессанты, которые дала ему Петра, действуют. Он стал лучше справляться с раздражающими мелочами жизни, а идея о том, чтобы убить себя, теперь казалась ему совершенно чуждой — если не считать той шутки о публичных выступлениях, сегодня ему ни на секунду не захотелось поменяться местами с братом.

Гормональная коррекция тоже работала; теперь он уже не был озабочен, как мартовский кот. О, настроение по‑прежнему было игривое, но он, по крайней мере, мог его как‑то контролировать.

Но хотя его вожделение к Леноре немного улеглось, любовь осталась прежней. Она не была простым гормональным расстройством; это он знал точно.

Тем не менее, у него были обязательства перед Сарой, возникшие за десятки лет до рождения Леноры. Сара нуждалась в нём, и хотя он не нуждался в ней — по крайней мере, не в смысле каждодневной заботы и ухода — он по‑прежнему очень её любил.

До последнего времени тихих, нежных отношений, сложившихся между ними, было достаточно, и их по‑прежнему могло быть достаточно на то время, что им осталось.

И, кроме того, текущая ситуация была несправедлива по отношению к Леноре. Он никак не мог стать любимым, которого она заслуживала, её постоянным партнёром, спутником её жизни.

Разрыв с Ленорой, он знал, будет похож на ампутацию — это будет, словно отрезать часть себя. Но это будет правильным поступком, хотя…

Хотя типичный молодой человек, теряющий молодую возлюбленную может утешить себя тем, что в море полно рыбы, и такая же, а то и значительно лучшая обязательно вскоре появится на горизонте. Но Дон уже прожил целую жизнь, в течении которой ему встретились лишь две женщины, пленившие его: одна в 1986, вторая в 2048. Шансы встретить третью, даже в течение тех многих десятилетий, что ему предстояли, казались исчезающее малыми.

Но дело не в этом.

Он знал, что должен сделать.

И он сделает это завтра, если только…

Нет, это неважно. Никаких отговорок.

Он сделает это завтра.

Календарь никого не ждёт, и так получилось, что сегодня, пятнадцатого октября, в четверг, у Дона был день рождения. Он не говорил Леноре о его приближении; он не хотел, чтобы она тратила хоть сколько‑нибудь из своих небольших денег на подарок для него, а сейчас, учитывая то, что он собирался сегодня сделать, он был вдвойне рад тому, что сохранил это в тайне.

Кроме того, так ли важен восемьдесят восьмой день рождения, если твоё тело подверглось омоложению? Когда ты ребёнок, день рождения — это большое событие. В среднем возрасте они уже не кажутся такими уж важными, празднуются лишь круглые даты, да в годы, оканчивающиеся на пятёрку, иногда посидишь и подумаешь о прожитом. Но после определённого возраста это снова меняется. Теперь снова каждый день рождения — праздник, каждый день рождения — достижение… потому что каждый из них может стать последним. Если только ты не прошёл роллбэк. Так отмечать ему свой восемьдесят восьмой день рождения, или проигнорировать?

И ведь это вовсе не означало, что его биологические часы теперь показывают двадцать шесть вместо двадцати пяти. Он знал, что «двадцать пять» — это примерное значение. Роллбэк — это комплекс биологических модификаций, не машина времени с цифровым индикатором. Он, однако, обнаружил, что ему приятнее думать о себе, как о двадцатишестилетнем. Двадцать пять — это неприлично мало; в этом возрасте было что‑то до смешного незрелое. Но двадцать шесть — это уже серьёзнее, это почти «под тридцать», начинаешь остепеняться. И пускай значение не точное — он же всё равно становится старше, так же, как и все остальные, день за днём, и эти дни нужно же объединять в какие‑то группы, разве не так?