Головы с плеч - Зои Хана Микута

Но чувства Святых – о боги, боги!

Дрожа от возбуждения, она отвлеклась от собственных ощущений и проникла в сознание спящих Святых. Как будто она выпила полную до краев чашку статического электричества. Так происходило каждый год, когда Червонная Королева «разрубала» себя надвое.

По мнению Хэтти, ничто не могло сравниться с таким раздвоением.

Она знала, что является самой могущественной ведьмой на планете. Но иногда, иногда…

«Да, – подумала Хэтти. – Как странно. Иногда я становлюсь кем-то совершенно иным».

Кем-то вроде Святого? Возможно. Эти чудища не были колдунами и ведьмами – больше не были. Избыток Божественного превратил их из людей в хищных животных, но Божественное никуда не делось. Оно по-прежнему жило в них. Святые были Божественными существами. А разве существа, наделенные Божественным, не являются богами?

И если некто украдет ощущения Божественного существа, кем станет этот «некто»?

Кем станет в таком случае Хэтти?

Кем она стала – кем она сделала себя, – когда вслепую нашла левые запястья существ, лежавших перед ней без сознания, и начала объединять их?

Маленькие боги, конечно, пробудились, когда плоть начала сливаться.

И поэтому Хэтти сделала их слепыми. Она заставила их забыть о том, что они умеют ходить.

Они чувствовали ее запах, и сквозь красную пелену магии, лившейся у нее из глаз, она увидела, что они поднялись на колени. Хэтти чувствовала, как слюна скапливается у них во рту, чувствовала животный голод. Но она уже надела их, как одежду, присвоила их ощущения, их Божественность. Голод был вытеснен смятением. Святые обнаружили, что являются одеждой, которую носит Хэтти.

И эта «одежда» идеально подходила Хэтти.

Она всегда идеально подходила Хэтти.

И поэтому даже когда Святые почуяли запах ее кожи, даже когда Святая Наташа Юн остановила пустой взгляд на ключице Хэтти, чтобы вдохнуть этот запах, даже когда голова Петера фон Руттерлина дернулась и его зубы щелкнули в воздухе рядом с ее бедром, они остались лежать на земле. Они не принялись пожирать королеву на глазах у ее двух Дворов, не вынудили ее кричать и отбиваться. Как неловко получилось бы, если бы она, ведьма, поклоняющаяся Тишине, покинула этот мир вот так, с оглушительными воплями. Ну-ну. Хэтти улыбнулась под своей вуалью.

Тогда они все сочли бы ее шарлатанкой…

Они решили бы, что это справедливо. Королеву разорвали на куски ее собственные уродцы.

Ее, которая исчезала в Лабиринте на несколько дней, никому не рассказывая о том, что она делала в его Стенах. Которая играла в материнские Бега Святых, нарушая традиции. Играла в благочестие. А Дворы – они вечно балансировали между верой в нее и насмешкой над ней, между любовью и ненавистью к ней. И Хэтти надеялась, что рано или поздно, в некий критический момент, в некой критической точке между двумя такими сильными инстинктами, как любовь и ненависть, появится возможность того, что ее наконец поймут. Так она поняла Страну Чудес. Но она знала, что, имея дело с людьми, ни в чем нельзя быть уверенным. Люди – это люди, они нелепы, они живут вымышленной жизнью, они одержимы историями, которые сами же и выдумывают, они вешают друг на друга ярлыки негодяев, героев, служителей религии. Страна Чудес, у которой нет языка, не сочиняла историй, не судила Хэтти. Она никого не судила. В Стране Чудес царствует Тишина.

Хэтти провела ладонью по ребрам Святых, оставляя на их коже красные полосы. Магия сочилась у нее из-под ногтей. Хэтти сшила два тела, объединила их ребра, которые теперь походили на древесные корни, сплетенные под землей. Она соединила уголки их ртов, переставила местами зубы.

Она оставила на месте один глаз от Юн и один от фон Руттерлина, а остальные поместила ближе друг к другу – карий слева, зеленый справа – так, чтобы они стали несколько меньше и находились прямо над длинным ртом. Возможно, если бы у Святых имелись бьющиеся сердца, или нечто вроде души, если бы они не были просто пустыми оболочками, жизнь в которых поддерживала только магия, тогда плоть, кости и мышцы не сливались бы, образуя нужную ей форму.

Они не были бы глиной в ее руках.

Одна тысяча один Святой, и Хэтти собиралась объединить тела двоих из них, чтобы их число стало равным одной тысяче. Но… да. Сегодня их станет еще на одного меньше. Хэтти не могла бы сказать, откуда она знает об этом. Возможно, ей приснился сон…

Ее ощущения уже не были поделены между несколькими существами, они наложились друг на друга, подобно облакам, скрывающим луг. В следующее мгновение она уже видела двумя глазами, а не четырьмя, и могла шевелить двадцатью пальцами на руках и двадцатью на ногах – она была в одном теле, а не в двух. Хэтти опустилась на колени в траву, потом села на корточки, вытерла пот с висков. Все лицо ниже бровей было перепачкано магией, и она моргнула, чтобы смахнуть капли с ресниц, сглотнула то, что попало в рот, чтобы слова прозвучали членораздельно, когда настанет момент говорить.

Новый Святой лежал на земле. Хотя это существо не было совсем новым, оно определенно отличалось от двух «старых». Ноги и руки ощупывали землю, существо пыталось определить, выдержат ли они его вес. Хэтти отделила свои ощущения от ощущений существа, но даже после этого оно не собиралось на нее нападать. Ее магия была частью существа, и оно знало это, знало, что именно благодаря Хэтти оно не разваливается на части.

Она вытянула над своим Святым руку, дрожащую от слабости после «подвига».

Вскоре тварь поднимется с земли и попытается съесть ее придворных. Эти первые моменты всегда были у нее самыми любимыми. Она обожала наблюдать за тем, как Святой осваивается в этом мире в качестве новорожденного.

Потом, когда он набрасывался на придворных, он переставал нравиться ей. Точнее, он переставал интересовать Хэтти. Ей нравился сам процесс, искусство. Нравилось с помощью магии подгонять тела, словно предназначенные друг для друга.

Потому что Хэтти создавала монстров.

Она никогда об этом не забывала. И знала, что никогда об этом не забудет.

Но Хэтти понимала их и ничего не могла с этим поделать.

Подобно Святым, она улавливала, чуяла эмоции других людей. Их странную реакцию на собственное существование, на окружающую реальность.

Нет, ее рот не наполнялся слюной, когда она чувствовала чужое горе; заглянув в бездну чужого отчаяния, она не испытывала желания разинуть рот и проглотить беднягу целиком – хотя иногда, в утренней Тишине, выплывая из теплой дымки какого-нибудь