Новый Мир ( № 4 2009) - Новый Мир Новый Мир

Из самого последнего, сделанного ГЛМ, вспомню аудиособрание Алексея Смирнова (когда-то его издавали и на компакт-кассете) и авторский диск поэта Ефима Бершина. Моими коллегами бережно сохраняются и нетиражные компакт-диски с голосами поэтов-эмигрантов, собранными с помощью поэта и переводчика Евгения Витковского.

Что же до «вглядывания» в звучащую литературу, то одного только проекта Варвары Бабицкой на портале Openspace.ru достаточно для того, чтобы гордиться сегодняшним звукоархивным искусством. В проекте «Стихи вживую» поэты читают перед камерой (в результате получается более чем элегантный клип!) два стихо­творения — свое и чужое. Изначально предполагалось, что чтение стихов другого поэта автоматически приводит этого, прошу прощения, чужого на ту же аудио- видеоточку, он тоже читает свое-чужое, затем приходит следующий и так далее. Увы, соблюсти такую безусловную строгость сюжета не удалось, но это и не важно: аналогов такому предприятию в Рунете пока что нет.

О собственных трудах я здесь распространяться не стану. В Сети еще пока «спит» наш старый проект «Звучащая поэзия» (полторы сотни голосов) — по одному стихотворению в авторском чтении на каждую стихотворную подборку в «НМ» (на протяжении двух с лишним лет). Возможно, мы его и продолжим.

К десяти авторским дискам, выпущенным зимой 2004-го, дописаны еще пятна­дцать, которые ждут своего архивного издания, своей работы. Надеюсь, что мы снова окажемся в одной связке с теми, кто помогал нам тогда, пять лет назад.

…Мне также радостно сейчас думать, что каждый наш обзор внимательно комментировался в ЖЖ-блоге «Фонографика» энтузиастом звукоархивного дела Павлом Сухолинским <http://prs2100.livejournal.com> , много сделавшим для воскре­шения имен и записей, для оперативного отслеживания сегодняшней звуковой отечественной культуры. Спасибо ему.

Наконец, перефразируя Владимира Губайловского, написавшего, что поэт должен читать свои стихи, я прошу вас почаще их слушать и — попрощаюсь.

Горячая благодарность всем, кто поддерживал нас в течение этих трех лет.

До — будущих обозрений звучащей литературы.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ДНЕВНИК ДМИТРИЯ БАВИЛЬСКОГО

Коллажи Михаила Гробмана из коллекции Виктора Новичкова

Думая о творчестве художника Михаила Гробмана, ловишь себя на том, что деятельность его норовит убежать от четких дефиниций; Гробман — из тех, кому с комфортом удается сидеть сразу на нескольких стульях.

Начать с того, что Гробман — русский художник, последние десятилетия работающий в Израиле, ставший классиком израильского искусства и при этом не отказавшийся от русского языка, участвующего практически в каждой его картине.

Гробман не только живописец, но и скульптор, график, инсталлятор, осознанно разрабатывающий внежанровые пространства и наполняющий свое искусство трудно уловимым «веществом жизни».

Это человек, в первую очередь создающий среду обитания , существующую вне и мимо артефактов: свой ближний круг, арт-кружок, с выставками и издательством, цементирующим интеллектуальную жизнь нынешнего Израиля.

Непонятно, что для Гробмана важнее — сгустки работ, принесших ему всемирную известность, или жизнь, бушующая вокруг: свободный левантийский образ жизни, интернациональный салон, сгруппировавшийся вокруг имени и выставок, салон в их с женой Ириной тель-авивской квартире.

Ты расколол свою судьбу

На две несчастных половины

Рыдай безмолвною слезой

Кусай небритую губу

Пред этой жизненной грозой

С ее печалями лавиной

(27 декабря 1991, № 576)

А еще Гробман — архивист и собиратель, описатель и идеолог «второго авангарда», автор «Левиафана», подробных дневников неофициальной жизни Москвы и ее окрестностей (малая толика их, записи 1963 — 1971 годов, выпущены «Новым литературным обозрением»: убористый шрифт, скрупулезное фиксирование деталей).

Недавно часть архива Гробмана была куплена московским коллекционером Игорем Маркиным и уже доставлена в Россию. Предстоит работа по описанию и созданию каталога. Впрочем, бо2льшую часть работы дотошный художник уже выполнил — у него, как у правильного Плюшкина, любая бумажка имеет место, номер, свою коробочку-папочку. Так уж он устроен.

Кстати, о номерах. Все работы Михаила Гробмана в обязательном порядке имеют цифры (стихи — трехзначные, а картины давно уже четырехзначные). Художнику мало поставить подпись. Помимо этого, он всегда фиксирует дату и ставит на картину инвентарный номер, подчеркивая цельность высказывания: отдельные работы становятся частью единого метатекста, фрагментами монументального пазла, что складывался всю его жизнь.

Так что проблем с каталогом-резоне у будущих исследователей не возникнет, Гробман об этом уже позаботился. А четырехзначные цифры эти напоминают о каком-то особом летоисчислении.

Что, в общем-то, справедливо для любой отдельно стоящей творческой единицы (начинающей сотворение мира с себя) и тем более для Гробмана, ведущего свой отсчет от пластов мышления, растущих из самых что ни на есть архаических времен.

А еще Михаил Гробман пишет стихи. Точнее, рифмованные тексты, вирши, в художественной форме иллюстрирующие его теоретические выкладки. Точнее, штампы идеологизированного сознания, доведенные до абсурда. Ведь не зря время от времени Гробмана величают концептуалистом.

Ну да, работа с языком, с языками — культуры и общества, обыгрывание залежалостей, штампов и общих мест. Бодрые, приговские по духу речевки, в советскую форму которых вложено новое, постсоветское содержание.

Ты помнишь Абраша дороги военные

И наш боевой батальон —

Как шли нам навстречу арабские пленные

Понесшие сильный урон

(7, 11 февраля 1989, Тель-Авив, № 537 )

Или же вот другой пример из сборника «Военные тетради»:

А я расстаюся с тобой

Родная моя сторона

Не нужен мне берег турецкий

И Африка мне не нужна

...........................

Я сяду на Боинг крылатый

И он понесет меня вдаль

Прощайте друзья сионисты

Мне вас совершенно не жаль…

(16 марта 1991, Тель-Авив, № 558)

Ирония отчуждает. Отчуждает, спасая. О самом тяжелом и трудном следует говорить кривляясь и подначивая, перекрикивая тоску, делать чужой голос своим.

В предисловии к «Военным тетрадям» автор (Гробману нужно все объяснить, выдать законную, единственно верную интерпретацию) пишет: «За фольклорной оболочкой скрывается не только физиология общества, но и окончательное и без­оговорочное отрицание всей современной нам поэзии. Литературу тошнит от поэтов. Пришла пора понять, что все нужное людям уже давно написано и есть только один способ спастись от одервенения — рубить сук, на котором мы сидим».

Фольклор, о котором он пишет, — моделирующие системы уже не второго и даже не третьего уровня, комментарии к комментариям, «густые металлургические леса», где уже давно нет ничего живого. И вся деятельность поэта (художника и делателя культуры) направлена на борьбу с одервенением.

Литературу тошнит от поэтов. Живопись тошнит от живописцев, от «окуните ваши кисти». Кино тошнит от бессмысленного самовыражения. Театр закрывается — нас всех тошнит, от себя и друг от друга.

Отныне, для того чтобы восприниматься как поэзия, стихи не должны быть стихами, картины — картинами, балеты — балетами. SMS вместо хокку, флеш-моб вместо перформанса, адресная книжка вместо эпоса. Поиск еще незанятого пространства важен так же, как разрушение (деконструкция) старого, привычного.

Убаюкивающие поэтические размеры превращают стихи в болванки заготовок; сюжетные романы становятся недопеченными киносценариями; драматический театр корежит от фальши поставленных голосов.