Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

— Хафиз Ибатуллич, а куда мясо положить?

Тот не ответил. Чувствуя себя крайне сконфуженным, хозяин с облегчением увидел в проеме двери свою высокую худощавую подругу, ласково осведомился:

— Готов ли чай, женушка? Гость у нас…

— Готов, готов. Как раз ко времени гость. — И пожилая женщина, еще не утратившая остатков былой красоты, вошла в комнату. — Проходите.

Хасанша, делая вид, что не замечает помрачневшего лица начальника, потихоньку отодвинул в угол сверток с мясом и, торопливо сняв ботинки, прошел в комнату.

Возле широкого окна, выходящего на улицу, свободно раскинув глянцевитые густо-зеленые крылья, стояла пальма в деревянной кадке. А так в комнате, в ее обстановке не было ничего привлекательного. Обычный добротный круглый стол, диван с высокой спинкой, массивный расписной посудный шкаф, несколько стульев, этажерка, набитая книгами, газетами и журналами. Вот и все. «Не густо», — оценил Хасанша.

Напившись чаю, Хафиз Ибатуллович как бы немного оттаял и подобрел лицом.

— Вот ты говоришь, подарок… — издалека начал он. — Хочешь, расскажу тебе про один подарок?

— С удовольствием послушаю.

— Ты видел когда-нибудь шпаги, изготовленные из стали, которую отлили по рецептам знаменитого российского металлурга Аносова?

— Слышал вообще-то.

— Слышал, говоришь… Мать, принеси-ка тот подарок! — Хафиз Ибатуллович встал, подошел к двери, взял из рук жены великолепно сделанную шпагу и легко вынул ее из ножен. Хасанша не удержал восхищения, когда на голубоватой, подернутой прозрачной дымкой зеркальной поверхности клинка вспыхнули солнечные лучи. — Вот она! Ее даже в дугу можно согнуть так, что острием коснешься эфеса. Перерубает легко стальную проволоку, а на ней не остается ни одной зазубринки.

— Можно я посмотрю? — Хасанша протянул руки. — Какая тончайшая работа, какое исполнение! Вот это, я понимаю, мастерство! Смотрите, написано-то что: «Из искры возгорится пламя!»

— Из ответа декабристов Пушкину.

— Иногда ума не приложу, не верится, что могут быть такие руки у человека. А чей это подарок?

— Эта история интересная, Яныбаев… — Хафиз Ибатуллович снова сел на стул. — Ты видишь творчество одного из прославленных златоустовских граверов. Он в свое время подарил шпагу своему учителю, старому мастеру-умельцу. Понимаешь? Не что-нибудь подарил он любимому учителю, а свою настоящую работу, понимай — свое сердце, душу, любовь…

До Хасанши дошел глубоко спрятанный смысл, заключенный в этих словах. Он заерзал на стуле.

— А как она к вам попала?

— Да как тебе сказать… Когда город захватили колчаковцы, один старый, очень известный мастер наотрез отказался гравировать оружие офицерам-белякам. Те сразу же обвинили его в измене и расстреляли. Вернее, смертельно ранили. Перед смертью старик сказал дочери: мол, завещаю эту шпагу вручить герою, который освободит Златоуст. Взял с нее слово, что та сдержит обещание. В июле девятнадцатого, когда наши части ворвались в город, дочь его так и поступила…

— Вот оно что!.. А потом вы встречали эту девушку?

— Еще бы! — улыбнулся Рахмаев. — Вот она перед тобой сидит, Умугульсум.

— Вы… дочь того гравера?! — пораженный Хасанша вскочил с места.

— Вместе с ней мы Колчака доколачивали. Умугульсум ушла с нами на фронт сестрой милосердия…

Пока начальник цеха неторопливо рассказывал об истории необычного подарка, Хасанша чувствовал себя так, словно он сидит на иголках. Наконец, сославшись на занятость — ведь он сказал, что спешит на завод! — стал торопливо прощаться и благодарить за гостеприимство. Хозяин не стал задерживать. И уже в коридоре посоветовал:

— А на завод тебе нечего ходить. Чего нам там все время вдвоем болтаться? Я как раз хотел наведаться туда.

Постояли на площадке, покурили. Хасанша осторожно сказал:

— Правду говоря, настроение у меня паршивое, Хафиз Ибатуллич.

Хафиз Ибатуллович, вытянув губы, невозмутимо пускал колечки дыма. И молчал.

— А может, я неправильно выразился? — продолжал Хасанша. — Волнуюсь все… Стараюсь. Не хуже других работаю…

— Но и не лучше — вот в чем дело, — Рахмаев приоткрыл дверь, потом взял сверток с мясом и протянул Хасанше. — А это забери. И больше ко мне с такими… подарками-гостинцами лучше не приходи, на порог не пущу. Покажи себя на работе, в отношениях с людьми, и лучшего подарка мне не надо…

3

Как оплеванный, вышел Хасанша на улицу. И, пожалуй, больше всего потрясла его деликатность, с которой вправил ему мозги начальник цеха. Черт бы побрал Афлетуна с его советами!.. Влип как муха. Улучшил отношения, называется. И все на свою голову. А шел-то к нему с самыми добрыми намерениями. А может быть, он, Хасанша, действительно чего-то недопонимает! Это ж надо догадаться, додуматься — впереться к человеку в дом с половиной туши барана! Нет уж, если кто баран — так это он, Хасанша!..

Солнце клонилось к закату. В воздухе чувствовалась духота. Хасанша брел по улице с дурацкой бараниной в руках, чувствуя, как мясо размякает и начинает течь. Оно жгло ему руки.

«Что ж делать? Отнести назад домой, и соврать, что у Рахмаева мяса дома невпроворот, или…»

И тут ему в голову вдруг пришла совершенно иная мысль. Она ему самому показалась великолепной и логичной. Он торопливо направился к автобусной остановке.

«Решено! Отвезу Минсылу!»

Да, он хорошо знал, где живет Минсылу. Он уже был у нее однажды. По правде сказать, тот его приход без определенной причины и, кроме того, прозрачные скользкие намеки были явно не по душе девушке. Но она терпеливо слушала его болтовню, в которой апломб недалекого человека чередовался с показной интеллигентностью. Она внутренне посмеивалась и над его новым щегольским костюмом, пахнущим «Шипром», и чуть не расхохоталась, когда Хасанша полез за носовым платком в карман и вроде бы нечаянно выронил на пол сторублевку. Она понимала, что он неспроста заявился к ней. Ждать пришлось недолго. В тот же вечер он с восхищением признался ей: «У тебя есть все, чтобы быть шикарной женщиной, Минсылу…» Она грустно отмахнулась.

Что ей этот ничему не научившийся в жизни прощелыга! В ее сердце был лишь один Сарьян. Наученная за долгие годы прятать свое горе, она ни с кем не говорила о нем. И потому постаралась перевести разговор на другую тему, спросила Хасаншу:

— Как у вас с Сайдой? Сходиться не думаете?

— Не знаю, — неохотно ответил он. — Что разбито, того не склеишь.

И сейчас, направляясь к ней, Хасанша вспомнил ее вопрос. К чему бы это? А может… она ждет, что я отвечу ей, мол, все кончено с Сайдой и, мол, о ней не напоминай мне больше? Вполне может быть! Живой же человек. А война столько мужиков покосила,