Истории мертвого дома - Ульяна Лобаева

Он медленно пятился спиной к входу, и бешенство в глазах Ярика стало утихать. Вадим сделал несколько осторожных шагов — раздался грохот в тишине гулкой церкви, он обернулся и увидел, что задел одну из обрезанных пятилитровых баклажек с гнилыми цветами. На пол выплеснулась коричневая вонючая жижа, и Вадим ахнул: в банке кроме разложившихся стеблей были черепа каких-то мелких животных — крыс или кротов. Ярик схватил его за руку и поволок к выходу из храма.

По дороге к стоянке Ярик вытирал слезы, градом катившиеся по щекам, и на все вопросы молчал. В избе Вадим поставил кипятиться воду на газовую горелку и заварил кофе. Протянул кружку приятелю, но тот оттолкнул его, перетащил свой спальник в угол, встал на колени и принялся что-то шептать. Вадим уловил некоторые слова и с удивлением понял, что Ярик повторяет без остановки одну и ту же молитву — «Отче наш».

— Да что с тобой, в конце концов?! Чего ты так перепугался этих сраных фресок? В сети еще похуже картинки есть! — Вадим схватил его за плечо, потряс, но тот продолжал бормотать и даже не скинул его руку.

Когда за окнами начали сгущаться сумерки, приятель наконец умолк, свернулся в комок на спальнике и уснул, всхлипывая и во сне. Вадим же долго не мог уснуть, ворочаясь в спальнике на жестком полу. Подымил в темноте вейпом, полистал фотографии фресок в галерее, прислушался к всхлипыванию Ярика. Тот что-то еле слышно бормотал, но на этот раз не молитву. До Вадима донеслось:

— Прости меня. Я знал да, я знал… И не сказал.

— О господи, что тут за херня творится, — тихо прошептал сам себе Вадим и наконец почувствовал, как веки наливаются сонной дремотой.

Проснулся он среди ночи — в окна тускло светила луна, еле-еле пробивающаяся из-за туч. Вадим повернул голову и чуть не вскрикнул: Ярик сидел на своем спальнике и молча пялился на него.

— Эй, Яр, ты чего?

— Не надо нам было ходить в ту церковь. Но теперь уже поздно.

Вадим приподнялся на локте:

— О чем ты?

— Не для нас она построена. И фрески те не для наших глаз.

— А для кого?

— Она для тех, кто раскаялся и кто понес свое раскаяние… Ему.

— Кому?

— Ему, — Ярик потыкал пальцем в потолок.

— Да что ты заладил то, емае, про эту церковь! Завтра уберемся отсюда, а то ты, пожалуй, свихнешься на религиозной почве!

— Мы не уйдем, — пожал плечами Ярик. — Ну, то есть, я-то точно нет. Надеюсь, у тебя душа почище моей, и тебя отпустят.

— И что ж за грехи у тебя такие тяжкие, — с сарказмом кинул в темноту Вадим.

— Мне каяться уже поздно, но я расскажу. Это в школе случилось, в одиннадцатом классе. Пришел к нам пацан, Денис, отец у него военный был, кидало его по этим школам… И наши парни сразу его невзлюбили. Он как из кино был — красавчик, девчонки сразу по нему вздыхать начали, спортивный такой, батя его гонял по физухе. И главное — невозмутимый. У нас в компании был такой придурок, Славик, я, дурак, в рот ему смотрел. А чего смотреть, идиот он был и мразь первостатейная. Уроки вечно срывал, девкам под юбки лез, а сам читал еле-еле, чуть не по слогам. А нам по малолетству это круто казалось… И тут этот Денис. Славка пытался до него докопаться, но тот так удачно пошутил на его счет — весь класс впокатуху, у Денчика язык хорошо подвешен был. Начитанный, умный, одно слово, мальчик из хорошей семьи. А у Славки дома бабка парализованная в говне и мать с батей — два бухаря. В компаше своей он еще авторитет не потерял, и однажды услышал я, как он подбивает пацанов над Денисом типа подшутить. Ну как подшутить — напугать. Взять жидкость для розжига и вокруг него набрызгать и поджечь, чтоб он, значит, не умничал и не выпендривался. И я знал, где они и когда они это хотят провернуть. Знал! И зассал Денису сказать! Я его боялся, Славку! И что-то пошло у них не так… Жидкость попала Денису на одежду, вспыхнул он мгновенно. А те козлы не все разбежались, кто-то все-таки его потушил. Это я потом узнал от оперов — меня тоже допрашивали, хоть я там и не был. Всех из нашего класса допросили. Денис выжил, но остался полным инвалидом, ослеп, да еще внешне… Кошмар короче.

— Жесть… — протянул Вадим. — Но ведь не ты его поджег, Яр. В чем твоя-то вина, что испугался?

— В подлости. Я ведь не только Славика боялся, я боялся, что если расскажу, они меня из компании выпнут.

— О господи… Слушай, это давно было. Забудь и живи спокойно. У тебя жена, дочь… Что теперь, всю жизнь это вспоминать?

— Ты не понимаешь, — грустно усмехнулся Ярик. — Спокойно теперь не получится. Эта церковь, она как… как терка. Снимает всю ненужную шелуху. И остается только то, что у тебя внутри. Твоя истинная суть. Ее для этого строили, чтоб человек принес туда себя настоящего. Люди постились месяцами, молились, а потом шли туда… как бы очищенные. А мы с тобой разом всю свою грязь притащили. Она нас теперь не отпустит.

— Да кто она-то, блин?

— Церковь.

Ярик вытащил из кармашка спальника фонарика, задрал майку и осветил свою грудь. Вадим вскрикнул и бросился к приятелю: на его груди расползлось багровое пятно ожога, вздувались, лопались и опадали белесые волдыри, будто на коже жарилась яичница.

— Это… наказание, — прошептал Ярик.

— Господи боже, что ты сделал? Как ты это…

Вадим не договорил, потому что ожог, словно живой, пополз вниз к животу, к плечам, потекла сукровица, закрутились черные ошметки горелой кожи; запахло паленым. Ярик закричал, и майка его вспыхнула маленькими белыми язычками пламени, синтетическая ткань оплавилась и прилипла к коже. Он упал на пол и задыхаясь, проговорил:

— Если… если у тебя есть серьезный грех… Иди и расскажи в церкви..! Иди! Может, она тебя отпустит! Только… только. Если… полный… раскаяния… Полный…

Голос его, слабея, затих, плоть превратилась в плотную горелую корку на скелете с черными ошметками расплавившихся шортов и майки.

— Черт… черт… — шептал Вадим, глядя на жуткие останки. — О господи, господи…

Воздух толчками вырывался изо рта, руки тряслись, пока он судорожно шарил рядом со спальником, отыскивая телефон. Он не решился взять фонарик из обожженных рук Ярика и выбежал из избы, освещая себе путь смартфоном. В пустой и темной деревне