Круг, петля, спираль - Анна Баснер

Мейв поперхнулась слезами, взглянула огорошенно:

– Она все время хнычет.

– Ну и что?

Щелочки расширились, глаза подернуты розовым туманом.

– Как что? – Удивилась. – Хнычет! Капризничает! Нет, ты не понимаешь.

– Не понимаю, – подтвердил Федор и нащупал в кармане телефон. Куда звонить? Какой врач нужен? – Не понимаю, – повторил, нажимая под столом на кнопки. – Объясни.

Мейв говорила долго, путано, ломким обессиленным голосом. Лепетала нечто невразумительное – и все же Федор кое-что сообразил. А кое-что вспомнил. Про подменышей. Из зеленой залистанной книжки, дремлющей на прикроватной тумбе. Сказку про ворованных детей. Ирландцы, будь они неладны. Опять ирландцы. Их фейри, коварная человекоподобная нечисть, уносят красивых младенцев, а взамен оставляют в колыбелях своих, больных и капризных. Иногда матери об этом даже не подозревают. Но порой догадываются. Эллен Лиа, мудрая знахарка, спаси, дай совет. Что делать? Доверительный шепот сведущей старухи, что умеет распознавать травы по шелесту, взглядом сводит бородавки и многое другое чудесное совершает того же толка. Не горюй – чтобы вернуть дитя, есть надежное средство. Навредить кукушонку. Попробуй сделать с ним что-то плохое: прижги раскаленными щипцами или накорми несъедобным, а выплюнет – зажми нос. И откроется дверь, и явится фейри с краденым малышом, целым и невредимым. На, забирай своего. А моего не тронь.

Фейри, бог ты мой. Как для посуды. Уж не потому ли? Федора замутило, точно ему самому, зажав ноздри, влили насильно в глотку горькое, ядовитое мыло. Щипцы ведь тоже лежали. Рядом с плитой. Наготове.

Ответ Агнии на сумбурное сообщение был коротким.

Психиатр.

Три месяца, которые Мейв провела в больнице, практически стерлись из памяти Федора. Наверное, примерно то же самое происходит у женщин во время родов: свести на нет, выгладить все болезненное и тяжелое. А может, причина – банальная усталость. Абсолютное изнеможение. У организма просто нет сил запоминать, тратить энергию на хлопотливую работу клеточек гиппокампа, неокортекса и миндалины. Есть задачи поважнее умственных: покормить, успокоить, уложить, поменять подгузник, отлить накладки на завтрашние съемки (два пулевых ранения и один высокохудожественный ожог), опять покормить, реалистично, до последней бороздки вылепить старческий пластический грим, чтобы накинуть тридцатилетней, в самом соку, актрисе сверху еще сороковник, помять Веронике спинку и пяточки, отсосать сопельки аспиратором, пешком докатить коляску до дома (младенцу нужен свежий воздух!) и еще раз покормить, искупать, убаюкать… Иголка, сверкнув на закатном солнце, тянет непрочную нить, чтобы сделать во времени петлю. Десятки одинаковых стежков.

Растерянный неумелый отец. Как вести себя с крохой? Противоречивые инструкции из интернета и мамские форумы только сбивали с толку. Хвала небесам, ему помогали. Без поддержки он бы, пожалуй, и ноги протянул. С дачи в челночном режиме стала приезжать мама. Нянчила Веронику – жаль, на сей раз без заметного рвения – с понедельника по среду, а еще страховала Федора в самые напряженные дни съемок, а потом отбывала за город. «Федя, я, конечно, очень вам сочувствую, но спорить с ней о методах воспитания, когда она выйдет, я не намерена. Уже хватило. Мне еще о папе твоем надо заботиться, у него спина. И дом тащить. Сам выбрал жену, сам с ней разбирайся». Именно так. Не по имени.

С четверга по воскресенье (выходные? о чем вы?) Федор возился с малышкой сам. Дома и в мастерской. Во вторую смену, после шести, подхватывала Агния. Федор бросил уже гадать, что там у этой сильфиды творится с личной жизнью: она и раньше-то проводила в их компании гораздо больше времени, чем требовалось для сериала, а теперь еще и за младенцем ухаживает. Поклонники у Агнии явно имелись. Не раз и не два Федор встречал очередного воодушевленного кавалера, топтавшегося с чахлым букетом вечерком перед проржавелыми цеховыми дверями. На всякий случай сурово зыркал: наша она, смотри у меня. Однако ничего долгосрочного, кажется, не складывалось. Быть может, запах? Тот самый, тяжелый, сладковатый, тревожный. Вероника, впрочем, неудовольствия не выказывала – наоборот, цеплялась за шею Агнии как детеныш коалы.

В мастерской на втором этаже, в комнатке, где лучше всего проветривалось, устроили некое подобие детской: кроватка, запасы памперсов, пеленальный стол, электрический чайник. Все потенциально вредное и токсичное либо изгнали на первый, либо совсем устранили. После случившегося Федор зациклился на безопасности, разве что поролоном стены не обшил. Ну а как? Как иначе-то? Он единственный способен ее защитить. Больше никто. Только он. Федор вытирал лоб и сглатывал шершавый комок. Подумать только, а если б он задержался, пришел на час позже?..

Ответственность. Потребность защищать. Это было первое новое чувство к дочери, принятое и осознанное Федором. Второе, как ни странно, – благодарность. Как ко взрослой. Вероника словно все понимала. Дергала его несравненно реже, чем могла бы. Папе надо работать. Он тут, рядышком, – стоит тебе только гулюкнуть, золотко, в радионяню, побросает и кисти, и краски, и засыхающий альгинат. Примчится. Мигом.

Но дочка без причины не отвлекала, по крайней мере днем. Подолгу спала. Подавала голос когда надо. Тоже по-взрослому, не на разрыв. Попросту плачем посылала сигнал. Пап, приди да посмотри, что тут у меня. А если вдруг все-таки начинала со скуки вредничать, выручали хрипловатые колыбельные Агнии и потешная борода Станислава Ильича. Отрастил себе славные космы – вылитый леший. Постижер Катюша даже испытывала к этой бороде нездоровый профессиональный интерес. Наворачивала круги, хищно поклацывая ножницами: «Такой материал, а! Чего вам стоит, новую вырастите, у меня скоро заказы на дед-морозов…» Старик в ответ бухтел: «Нашему дитю нужней…»

Нашему. Федор поднимал солоноватые глаза на столетнюю, с шелушинами, побелку. Спасибо. Спасибо.

Третьим отцовским чувством стала любовь. Далеко не сразу. Два месяца Федор держался на благодарности и стремлении защищать. Многое он забыл из того бессонного периода – целые недели исчезали, будто нарисованные цветными мелками на асфальте. Но момент, когда ударило в сердце, запомнил на всю жизнь. Федор сидел, вытянув руку над кроваткой. На автомате позвякивал кустарной погремушкой, деревянной совой с бубенчиком, – одной из тех, что он вырезал во время беременности Мейв. Вероника ворочалась, сжимала и разжимала пальчики, бессмысленно таращила светло-карие, как желуди, глазки. И вдруг – Федор увидел совершенно отчетливо – поймала игрушку взглядом. Фокус. Внимание. Проследила глазками за игрушкой: влево, вправо. Сосредоточенный маленький человек. Незамутненный разум. Потом заметила его. Отца. И засмеялась. И Федор тоже засмеялся.

Кажется, впервые с того самого вечера, когда два дьявольски спокойных врача из бригады экстренной помощи, тщательно артикулируя, беседовали с Мейв, а Федора мотыляло по квартире: паспорт, полис, зубная щетка, тапочки, халат, сложить все в спортивную сумку, – кто бы знал, совсем недавно ведь собирали тот же комплект в роддом. Перед кесаревым было страшно, но спазм паники, скрутивший Федора тогда, на улице, – ничто. Семечки. Он просто не знал, что такое увидеть сумасшедшую жену.

Федор одергивал себя: врач говорил, нельзя называть ее сумасшедшей. Равиль Расимович, громкий шарообразный татарин, меньше всего напоминал психиатра. Такой задорный толстощекий хохотун должен работать поваром. Или специалистом по продажам. Никак не мозгоправом. «Федор, ваша жена не сумасшедшая. Забудьте это слово». Он сказал, у Мейв послеродовой психоз. Декомпенсация нервных адаптационных механизмов. Острое расстройство. Временное («Слышите, Федор, вре-мен-ное», – произнес веско, по слогам). Да, понимаю, пугает – депрессия, бессонница, спутанность сознания, бредовые идеи. Галлюцинации. Да, придется поработать. Несколько месяцев под наблюдением. Клинические беседы. Нормализация сна. Лекарственная терапия: нейролептики, антидепрессанты. «Если нет сопутствующих диагнозов – шизофрении, биполярного аффективного расстройства… Не забивайте себе голову и не гуглите, бога ради, вам не надо. Если всего этого нет, она справится. Прогноз благоприятный, – обнадеживал доктор. – Жаль, упустили начало». Федора кольнуло. Он, стало быть, упустил.

С Равилем Расимовичем он виделся раз в неделю. Обсуждал ход лечения, прогресс. Давал на лапу. Оставлял для жены вещи. Совал по настойчивой рекомендации Агнии санитаркам шоколадки – веером, без разбору, всем. Посещать Мейв первое время не имело смысла: большую часть дня она пребывала в медикаментозном забытьи. Федор глядел на сопящую Веронику и горько ухмылялся. Была в этом всем