Круг, петля, спираль - Анна Баснер

Он сделает все, что должен. В конце концов, задача мамы – любить младенца, давать ему тепло, ласку. Удел папы – заботиться. И это вовсе не значит растроганно гугукать, делать пальцами козу рогатую и с замиранием сердца подтыкать одеялко, а элементарно молча давать ребенку все необходимое. И Федор обеспечит семье достойную жизнь, будьте уверены. Во что бы то ни стало. Материнство – счастье. Отцовство – долг. Так Федор полагал по мужской простоте и неопытности. Еще не знал, как сильно ошибается.

Несколько бессонных ночей – и кроватка была готова. Радостно пахла свежеструганным деревом, блестела лакированными бортиками. Все в квартире ожидало появления младенца: мягко горел абажур, на полках и подоконниках нетерпеливо теснились вязаные игрушечки, ласково вздыхали шторы, шкафы осторожно сомкнули дверцы, чтобы, не дай бог, не скрипнуть.

Незадолго до ожидаемой даты родов флегматичная врачица повозюкала датчиком ультразвука по ухающему и вздыхающему через динамики животу Мейв и сосредоточенно засопела, вперившись в монитор. Затем пригласила из коридора квелого Федора, слишком уставшего после сумасшедшего съемочного дня, чтобы нервничать. Пока Мейв, переваливаясь на кушетке, собирала с себя бумажной салфеткой ошметки геля, гинекологиня бросила на будущих родителей нехороший взгляд поверх захватанных прямоугольных очков и ровным тоном человека, привыкшего сообщать дурные вести, заявила, что Мейв необходимо делать плановое кесарево. Какие-то трудности с плацентой, которая вроде как стала что-то где-то перекрывать.

Мейв бодрилась, уверяла, мол, ничего страшного, Теодор. Алла Иванна еще после второго скрининга говорила, что такое не исключено, я сама морально готовилась, а тебя не хотела преждевременно волновать. Озабоченный Федор пощипал себя за загривок: вроде новости тревожные – операция, резать будут, наркоз, – но потом поглядел на узкие бедра Мейв, на ее крошечный наливной задок, который буквально, без преувеличения, умещался у него в ладонях (до сих пор, несмотря на сидевшего в пузе детеныша!), и рассудил: может, оно и неплохо, все-таки жена худенькая ужасно, сама бы не протолкнула, а может, даже и хорошо, тем более плановое, не экстренное же, и наркоз-то всего лишь местный…

Двадцать восьмого июля, за день до кесарева, в строгом соответствии с врачебными инструкциями Федор доставил Мейв вместе с объемистой спортивной сумкой в регистратуру стационара. Погавкавшись с дежурной медсестрой, седой, носатой и сухопарой, похожей на нечесаную борзую, убедился, что жену устроили с относительным комфортом (шестиместная палата, не люкс, зато собственный душ). Мейв, святая, еще и улыбалась, слабенько, но утешительно, словно в предрассветной серости горящий ночничок: «Среди девчонок мне не будет одиноко…»

Федор взял с нее честное слово немедленно оповещать о любых событиях, новостях и пожеланиях. Еще раз, напоследок, обруганный медсестрой («Идите-идите, вот мужики-то бестолковые, нечего вам тут делать, сама справится!»), он зашагал в мастерскую – ваять очередной бредовый фантазм, настигший Марата во время крепкого обмена мнениями с режиссером.

Пошел пешком. До работы от роддома – минут двадцать, нашли дурака лезть в душный транспорт летом, в час пик. Федор на ходу достал из кармана телефон и открыл переписку с Маратом. Последний раз тот был в сети в три часа ночи. Тогда же и отправил Федору сообщение: «Надо старухе Плакуниной, бабайке нашей, когда станет призраком, сделать физиономию страшенную, будто с нее кожа лоскутами сходит и висит, как ветхие обои, сможешь?» И сразу следом: «Хотя чего я спрашиваю, конечно, сможешь!» Его бы устами да мед пить.

Федор отлепил от влажного тела футболку, подергал, чтобы проветриться, – тщетно. Город снова нахлобучило несносной одуряющей жарой, прямо как в год знакомства с Мейв. Надо же. Разом вспомнилось, замелькало: ленивая электричка, бледным пламенем полыхнувший браслет, короткие и длинные нарды, Дублин, уходящие в небо, к Господу Богу, готические своды, зеленая замшевая перчатка, кленовый лист, погодные карты сорок второго, мастерская – их второй дом… А теперь она рожает. Завтра. Уже завтра. Легкие сжались – Федор вдруг поперхнулся, закашлялся.

Справа и слева плыли безразличные потные морды, фоном ярились и гудели автомобили. Улица дрожала в густом полуденном мареве из поджаренной пыли, азота и испарений. Федор никак не мог остановиться, давился, из надсаженной глотки вырывались сухие хрипы. В руки себя возьми, а ну, кому сказал! Хватая наждачным ртом горячий, безнадежно загазованный воздух, Федор привалился к тарахтящему уличному холодильнику. Высыпал в пластиковую монетницу, не пересчитывая, горсть скользких десятирублевок. Сграбастал минералку, скрутил крышку, глотнул колючего, холодного, прижал булькнувший пластик ко лбу.

Отпустило.

А когда на медленно твердеющих ногах добрался до мастерской, стало, как обычно, не до драм. Кожу лоскутами Марату подавай! Ненавижу творческих людей. Особенно заказчиков. Едва находилась секунда-другая, чтобы вытереть руки, выхватить из фартука телефон и прочитать: «Милый, все хорошо, взяли анализы», «Скучаю», «Полет нормальный». Ближе к ночи Станислав Ильич с плутоватым видом лешего, завлекающего путника в самую что ни на есть глухую непролазную тайгу, извлек из морозилки лакомую долговязую бутылку, тотчас покрывшуюся застенчивой испариной: «Рожает, святое дело!»

Ладно, по чуть-чуть, чтобы нервы успокоить…

Очнулся на раскладном кресле. Кое-как оторвал похмельную голову от тощей подушки. Длинно, с хрустом потянулся: за ночь суставы проржавели, как старые оконные шпингалеты. На диване жиденько храпел Станислав Ильич. Сквозь жалюзи в комнату лезло полосатое солнце. Федор нашарил телефон и подскочил. Операция Мейв была назначена на девять тридцать утра. А на часах – полдень. То ли не услышал будильника, то ли, дубина, забыл поставить. Во входящих – пугающая пустота. Ни звонков, ни сообщений.

Купил в ближайшем цветочном лохматый букет альстромерий. Маясь от дурноты, примчался в больницу. Окатив дежурную кислым перегаром, стал выяснять. Медсестра, отступив на шаг, доложила. Осложнение. Пережало нижнюю полую вену, давление резко упало. Во время операции под местным наркозом Мария отключилась. Ребенка извлекли быстро, уже на пятой минуте. Девочка здорова. Мама еще сутки в реанимации будет. Отходит.

– Я могу ее увидеть? – спросил Федор, сам не зная, о ком говорит, о жене или дочери.

Дежурная даже уточнять не стала. Равнодушно заскрипела накрахмаленным халатом:

– Не положено. Приходите завтра. Посещение с девяти.

Шальной от волнения Федор бесцельно пошарахался вокруг роддома. Из окон доносились дравшие душу младенческие крики – или ему лишь чудилось? Оставил на уличной скамейке ненужный букет, побрел обратно в мастерскую – а что делать? Там все крошилось, ломалось, валилось из рук, пока Мейв не пришла в себя. Начала писать. «Ее унесли». «Только щечку увидела». «Почему ее забрали?» Федор звонил – плакала, вполсилы, устало, ну разумеется, выревела уже, бедная-несчастная, сегодня все, что было. Успокаивал как мог, а сам от жалости задыхался. И голова, черт побери, болела зверски, немилосердно, до тошноты.

Да и поделом, конечно. Заслужил.

На следующее утро без четверти девять Федор ворвался в больницу. Облачился в тонкий стерильный одноразовый халат и шапочку, натянул на кроссовки бахилы, тщательно протер вонючим антисептиком руки. Прошел в послеродовое отделение.

При виде Мейв онемел: тусклый взгляд, под глазами страдальческие тени, махровый халат поверх долгополой ночнушки, еле-еле передвигается – режущие боли, шов. Шаркая тапочками, выхромала к Федору в коридор. В палату его не пустили: мужчине нельзя.

– Все болит, – пожаловалась Мейв, – живот, грудь. Веронику мне не дают с собой положить. Приносят покормить и уносят. А у меня не получается! Объясняют плохо. Я не понимаю, как правильно!

– Давай я кого-нибудь попрошу… – предложил Федор, ощущая липкую беспомощность.

– А ты попробуй найди медсестру! – Мейв вскинула разъяренные глаза. – Давай!

Федор забегал по отделению. В кабинетах его шугали. На посту, где надсадно, словно брошенный ребенок, трезвонил телефон, никого не было. На банкетках изнывали потерянные женщины, беспомощные молодые мамы. Наконец где-то слева раскрылась дверь. Показалась медсестра, курносая, непрестанно глядящая вбок, как вывернутая кукла.

Федор цапнул ее за рукав:

– Помогите жене, объясните, как кормить!

– Потом, – рявкнула она, стряхнув с халата его пальцы. – Ваша жена у нас не одна. Скоро подойду.

Федор не стал настаивать, поверил. Наверное, там кому-то помощь нужнее.

«Потом». «Не положено». «Такие правила». Три безразличных ответа. Все, что Мейв слышала в течение недели после родов. Она звонила Федору, закатывала истерики, требовала,