Круг, петля, спираль - Анна Баснер

чтобы он повлиял. Ей не давали дочь. Приносили шесть раз в день на кормление и сразу же отнимали. Грудь Вероника брала плохо – в отделении ее кормили смесью, потому что у Мейв было мало молока. Федор пытался, честно пытался, выяснять, действовать решительно, но, похоже, впервые тот факт, что он мужчина, не просто не помогал, а, наоборот, мешал. В роддоме он был никто. Ему ничего не объясняли. На вопросы «почему?», «зачем?» огрызались: «Не мешайте нам делать свою работу». С таким видом, точно, скажи он еще хоть слово, задержи их хоть на секунду, кто-нибудь непременно умрет и эта ужасающая смерть будет на его, Федора, совести. Когда он, вняв мольбам Мейв, попробовал выписать их раньше срока, забрать поскорее домой, дежурная псица оскалила зубы и скучным голосом поинтересовалась: «Вы готовы принять на себя риски, если что-то пойдет не так? С матерью, с ребенком?»

Нет. Он не был готов.

Но вот настал тот прекрасный день выписки. В украшенном пестрыми связками воздушных шаров зале Мейв в сопровождении врача вынесла Веронику. Федор впервые взял на руки дочь, плотно запакованную в мягкое одеяльце: смешные волосики, красноватая мордочка, зажмуренные глазки-складочки, носик кнопкой. Отец. Он теперь отец. Черт, как же страшно сломать. Федор поспешил вернуть младенца жене.

Едва они переступили порог дома, Вероника вся безобразно наморщилась, раззявила непропорционально огромный, в половину личика, мокрый багровый рот и залилась дребезжащим плачем. Мейв сунула орущую девочку Федору в руки. Пока он, обмирая от ужаса, пытался приноровиться к малышке, не навредить ей корявыми лапами, жена судорожно потеребила пуговицы, распахнула кофту. Села. Неловко приняла у Федора дочь. Вывалила набухшую грудь. Ветвистый рисунок вен. Воспаленный сосок – слишком крупный, незнакомый.

– Тебе помочь? Не получается? – стыдливо заметался Федор.

Придерживая ребенка, Мейв безрезультатно совала обслюнявленный сосок в раскрытый зев. Нервная, суетливая, бесконечно далекая от умиротворенных мадонн с полотен художников Высокого Возрождения, да что там – от себя самой, счастливой, беременной, месяц тому назад.

– Ну же, – простонала она. – Ну ешь, пожалуйста, ну пожалуйста!

Дочка, пунцовеющая на глазах, закричала еще горше.

– Прости, а ты точно все делаешь правильно?

– А ты давай меня поучи! – окрысилась Мейв.

Даже младенца перекричала. Откуда только энергия взялась?

Когда Мейв с младенцем перебрались домой, Федор выдохнул – теперь-то будет полегче! – и, набрав побольше кислорода, занырнул в работу. Вопреки надеждам, проще не стало. Маленькая Вероника без умолку плакала, будила по ночам, звала. Дежурили посменно. Как и все молодые родители, оба сильно недосыпали. Жена-то хоть днем могла отдохнуть, а Федору кто ж даст подремать? Продюсеры? Может, Марат? И не мечтай, Федя: сроки горят безбожно, ты и так в последнее время не слишком-то усердствовал, мотался по своим делам. Храни бог Станислава Ильича, он старик крепкий, как мастер кому угодно сто очков вперед даст, но на съемках ему все-таки трудновато – колени, артрит. Не признается, не пожалуется, гордый. Но Федору и без слов понятно. Сам такой же.

Он просто старался не мешать малышке и Мейв, не путаться под ногами. У них сейчас свои, особенные отношения, на двоих. Но что-то там, видимо, не ладилось: Мейв шаталась по дому серая от утомления, глаза то и дело на мокром месте. По малейшему же поводу раздражалась. После выписки у нее все никак не получалось кормить грудью, приходящий педиатр тоже не сильно помог.

Федор аккуратно поинтересовался, не стоит ли Мейв посоветоваться с матерью – выяснилось, что та уже год как умерла, оставив дочери в наследство запущенную двухкомнатную халупку в ста километрах от Петербурга. Федор опешил: он об этом ни сном ни духом. Мать и дочь не разговаривали уже десять лет. Он был уверен, что теща, с которой зять так ни разу и не встретился, по-прежнему прозябает в Сосновом Бору, окончательно завязнув в женском пьянстве, убогом и беспросветном. А оно вон как, оказывается.

На вопрос, не стоит ли им тогда как-то по-умному распорядиться недвижимостью, продать или хотя бы сдать (деньги ведь не лишние), Мейв брезгливо поморщилась. Ну и фиг с ней, с квартирой. Может, вернутся к этому вопросу когда-нибудь потом. Сейчас других забот пруд пруди.

Тогда Федор с согласия Мейв позвонил своей маме, которая, конечно, по первому зову прилетела с дачи, бросив нянчить бесстыдных размеров томаты и болгарские перцы, томно зреющие в парниках. Ночевала на кухонном диване. Обещала готовить, убирать, стирать пеленки. Ворковала: «О чем речь, во всем помогу, Федечка. Я же бабушка теперь, мне в радость! Передам Машеньке женские премудрости».

Энтузиазм новоявленной бабушки, однако, быстро улетучился. Они с Мейв постоянно переругивались и по очереди ябедничали Федору.

«Да она ленится просто! И себя жалеет! У меня в молодости времени на это не было, я, родив, через три недели уже снова преподавала, – возмущалась мама. – Она что, думала, материнство – праздник?»

«Я восстанавливаюсь после операции! Мне нужен отдых! Поддержка! – жаловалась Мейв. – А она все время подчеркивает, что я не справляюсь! Что все делаю не так! Что я плохая мать!»

«Федя, она не принимает моей помощи! Срывается на меня только!»

«Да какая помощь, Теодор, о чем ты! Это перманентное унижение! До слез».

«Все плачут! Думаешь, я не ревела? Ничего, привыкла».

«Федя», «Теодор», она то, она се, нескончаемые бабские перебранки… Мейв от злости чуть ли не позеленела, милую сердобольную маму тоже не узнать. Хуже горькой редьки надоело, отвлекало, мешало работать. А главное, хоть убейте, непонятно, кто прав. На чью сторону встать? Федор первые дни юлил, елозил на пузе: «Мамуль, ну ты же понимаешь, как она устает…», «Родная, мы должны быть благодарны маме, она ведь от чистого сердца…» Потом стал малодушно выключать звук на телефоне. Достали, сами разберутся.

Но нет – через неделю мама, трясясь от негодования, затолкала немногочисленные кофточки вместе с недочитанной Дафной дю Морье обратно в сумку и вернулась на дачу, в парники, к своим безропотным пасленовым и огурцам. Федор махнул рукой, не стал уговаривать. Очевидно, что мамин приезд принес больше вреда, чем пользы. Вдобавок он был уверен: Мейв справится, научится рано или поздно. А как иначе? Материнство – самая естественная в мире вещь. Тем более дети в театре ее обожали, да и она с удовольствием с ними тетешкалась, хороводила.

После скоропостижного отъезда свекрови Мейв будто бы оживилась: весело и самую малость лихорадочно блестя глазами, завихрилась по дому, задумала какую-то перестановку, перекладывала вещи, искала для каждой свое правильное место. Возвращаясь с работы поздними вечерами, Федор ловил себя на том, что потихонечку едет умом. Казалось бы незначительные, перемены в обстановке морочили голову, смещали пространство. То постер винтажный с колесом обозрения переедет из коридора в спальню, то верхние и нижние кухонные шкафчики обменяются содержимым. Если б Федор не одурел от перегрузок, как неопытный космонавтик-курсант на центрифуге, он, вероятно, нашел бы это забавным. А так просто счел за хороший знак: в жене проснулся запоздалый инстинкт гнездования. Значит, приходит в себя.

Мало-помалу она все-таки приноровилась ухаживать за ребенком. Подгузники, кормление смесью – от безуспешных попыток дать малышке грудь Мейв отказалась, – укачивание, массаж животика от колик… Круг за кругом, немного отрешенно, точно после скрежещущего проворота вставленного в спину заводного ключа. По ночам Мейв плакала – не рыдала, как прежде, а хныкала в подушку, тоненько, как щенок. Федор, памятуя о маминых словах, ничего не предпринимал. Только обнимал покрепче, шептал: «Потерпи, все наладится, само пройдет». Гладил по нежной коже, обходя пальцами то место, где рубцевался заживший шов, но она высвобождалась, отползала на другой край кровати. А наутро смотрела и на него, и на Веронику чужими испуганными глазами, словно не признавала.

Агния, единственная разумная женщина в окружении Федора, с которой он поделился тревогами, озадаченно наморщила лоб. Они стояли, склонившись, будто хирурги, над бутафорским кадавром с распахнутой грудной клеткой, и вкладывали внутрь искусственные органы: извлекали из эмалированного тазика, где те лежали неаппетитной мешаниной, и размещали в нужной, анатомически верной конфигурации.

– Ей тяжело, это понятно. Ее жизнь