Круг, петля, спираль - Анна Баснер

Наверное, было бы нелишне поспать, но Федор не мог позволить себе поддаться сну: знал, что упадет и, скорее всего, потеряет кольцо. Сволочная цацка, это она виновата! Все было без нее хорошо! А может, и поделом, к черту? Просто рухнуть и выключиться? Но сил шевелиться не осталось. Это было похоже на гибернацию, точно у вмерзшего в лед карася. Федор чувствовал, как остывает кровь, как замедляется ее ток, как неохотно и медленно постукивает сердце, будто девяностолетний плотник, вбивающий гвозди в свой собственный, заранее заготовленный гроб.

Он не слышал и не видел, как вернулась Мейв, словно за время своего мучительного бдения ослеп и оглох. Ледяным носом учуял, что она подошла вплотную: ее теплый, апельсиновый аромат – родной запах примятой подушки, чая с бергамотом, солнца, совместного утра – проник и разом затмил все: и сырой камень, и горькую землю, и пронизывающий туман.

Федор приоткрыл глаза. Движение, даже такое крохотное, далось ему с большим трудом, веки застыли, сделались мраморными, как у статуи. В полумраке (сколько сейчас времени?) маячило размытое лицо Мейв. Взгляд выхватывал и сразу же терял отдельные детали – удивленные морщинки на лбу, маленький приоткрытый рот, бестолково вытаращенную пуговицу на пальто. Стылое сердце в груди заворочалось. Федор зажмурился, стиснул челюсти. Мейв пропала, ее вытеснила, распирая плоть, боль такой умопомрачительной силы, что стало невозможно любить: бескровная, занемевшая, мертвая рука вдруг стала живой. Мейв больше нет. Пора признать, Теодор, положение твое безнадежно, ты проиграл. Сдавайся. Ползай, собирай с поляны осколки – левое предсердие, правое, кусок аорты, сухожильная хорда – бесполезные никчемные ледышки…

– Ты здесь так и стоишь? Все это время? Я волновалась… – Голос у Мейв был дрожащий и бесцветный. – Ты же весь задубел.

Последней не промороженной клеточкой мозга Федор уловил смысл сказанного, вздрогнул и, подняв облако холодного ила, слишком резко всплыл со дна своего отчаяния. С ним, вероятно, случилось что-то наподобие кессонной болезни. Баротравма. Кровь вспенилась, он чуть не задохнулся от ярости. Волновалась она! Зачем заставила меня все это терпеть, зачем вернулась? Ушла – так туда тебе и дорога, видеть тебя не хочу, глупая, вздорная, капризная… Вали к своим ролевикам. Бесишь, даже чай свой мыльный с молоком и бергамотом нормально разлить по чашкам не можешь, хожу только с тряпкой и подтираю, просить – как об стенку горох. Мне вообще больше нравится с лимоном, а тебе начхать! Скорее бы вернуться в Питер, нырнуть в работу и не думать ни о чем, о тебе – в первую очередь! Не пыжиться каждый божий день, не надрываться, не учить гребаный английский, трудиться для удовольствия, не ради тебя. Слышишь, не ради тебя! Что стоишь, звенишь ресницами-спицами, глядишь бесстыжими очами? Все, довольно, хватит с меня!

Но ни одна шипящая капля из этого кровавого кипятка не брызнула на Мейв, не сумела расплавить выстуженную оболочку Федора.

Мейв снова осторожно подала голос:

– Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь…

Он втянул воздух едва до половины легких и еще раз попытался открыть глаза, а с ними – рот.

Прохрипел:

– Да? Или нет?

Голос его, не голос даже, а низкий, нечеловеческий скрежет, по-видимому, пугал. Мейв отшатнулась. Неожиданно Федор кожей ощутил мелкое колебание воздуха вокруг запястья. Боль, тяжесть в неподвижной руке резко усилились. Федора кольнуло и оцарапало. Что это?

Кто бы мог подумать!.. Его тюкнула в ладонь лохматая птица. Мелкая, не больше воробья.

– Отстань! – Мейв замахала руками. – Ишь чего! Посмотри-ка, чуть мое кольцо не украла!

Мое? Она сказала «мое»? Нет, не может быть. Ослышался. Уйди уже, я слишком устал. Только, бога ради, не забрасывай театр.

– Пусть хоть кому-то достанется, – медленно произнес Федор. – Раз ты брать не хочешь…

– Хочу.

Облегчение, долбанувшее Федора, было мощным и грубым, как тот памятный удар арматурой. В ушах загудело, из облака огнистых мушек Мейв протянула оттопыренный безымянный пальчик. Сжав кольцо в кулаке, Федор попытался подняться с колен и тут же, неуклюже скособочившись, рухнул в траву. Хребет не держал. Ноги разучились ходить. Лежал на спине как перевернутая черепаха, ни встать, ни повернуться, беспомощный, безобразный, жалкий. Господи, не надо, оставь, не надо трогать, растирать, поднимать. Нет, нет и нет. Не смей. Так нельзя. Не дам кольцо. Потом.

– Я тебя сейчас кое о чем попрошу, – едва совладав с собой, выдавил Федор и из последних сил отбросил ее настойчивые ладони, словно неродные, одну голую, другую в замшевой перчатке. – Только не обижайся. Пожалуйста, иди в отель.

– Почему? – жалобно спросила Мейв и шмыгнула носом.

Нездешние апельсины, горячее дыхание, колкие волосы лезут Федору в лицо.

– Иди в отель, – прорычал он, чувствуя, как покрывается испариной.

Притихла. Послушалась. Ну наконец-то. Хоть что-то поняла.

– Я тебя люблю, – пробормотала Мейв.

Федор рванул жесткую траву:

– Я люблю тебя так, что мне хочется шагнуть с крыши.

Мейв прижалась гладкими теплыми губами к его оттаявшей щеке и поплелась вниз с холма. Жена. Федор собрал остатки мужества и принялся аккуратно сгибать казавшиеся раздробленными, вывернутыми в суставах руки и ноги. Колесованный безбожник. Рывком он завалился набок и сдавленно мыкнул в шершавую дернину. Заткнись, Теодор, потерпи, Мейв недалеко – услышит. Нет, так не пойдет, надо осторожно. Медленно-медленно подтянуть колени. В три приема перевернуться, нащупать в зыбком грунте опору.

Боль поначалу была просто нестерпимой, но постепенно отступала. Федор встал – сперва на карачки, потом управился наконец с окостеневшими, никуда не годными ногами, сумел выпрямиться. И, сжимая в смерзшихся пальцах кольцо, трясясь от усталости и озноба, развинченной походкой потащился в гостиницу.

Свадьбу справили весной в Выборге. Конечно, с ролевиками. Федор сдался довольно быстро. Даже, пожалуй, слишком. Но это хотя бы прошло не в рамках игры. Событие приурочили к «Майскому древу», открытому тематическому фестивалю, ежегодно сотрясавшему почтенную средневековую крепость. Замысел был: символическая церемония с менестрелями и обед на две дюжины гостей, после которого желающих во главе с новобрачными приглашали влиться в толпу посетителей фестиваля и предаться народным гуляниям.

Традиционных на свадьбах выкупа, тамады, шампанского из пропотевшей туфли невесты не предполагалось. Мейв и в загс-то не желала никого пускать, но Федор сумел ее убедить, что старшее поколение тоже нужно чем-то порадовать. Справедливости ради – родня собиралась с его стороны. От Мейв ожидались лишь друзья-ролевики. С будущей тещей Федор до сих пор так и не познакомился. Официальный брак эту прискорбную ситуацию вряд ли поменяет: вроде как та тихо спивалась в пригородном Сосновом Бору после ухода неверного супруга (Мейв, в семнадцать лет с корнем выдравшая себя из дома, одинаково люто презирала и мать, и отца).

На том и сторговались. Под торжество арендовали затхлый сводчатый погребок в ста метрах от крепости. Всюду зажгли ароматические свечи, заполнившие пространство чадным жасмином. Всех, даже цивилов, даже двоюродных бабушек жениха обязали явиться на свадьбу в исторических нарядах. Половину костюмов Мейв предприимчиво, несмотря на протесты Федора и предложение снова распотрошить театральные запасы, сшила на заказ, покрыв таким образом расходы на аренду.

Но в целом мероприятие вышло бюджетным. Колоритную фолк-музыку исполняли знакомые. Гостей потчевали простой, дешевой в приготовлении деревенской пищей. Невеста, разумеется, вдохновлялась средневековой кухней и гастрономическими впечатлениями из Дублина: копченые рыбешки, ирландское мясное рагу, грубый хлеб на смесовой муке, ржаной пополам с пшеничной, вареные морковь и капуста, вызвавшие вежливое недоумение у цивильной родни, ожидавшей свадебного каравая и праздничного оливье.

Мейв была неописуемо, сногсшибательно прекрасна: молочного атласа платье с корсетом, открытые плечи, текучий шлейф, невесомые газовые рукава. Никакой фаты, вместо нее венец из серебристого металла; в рыжих кудрях, заплетенных сложной косой, – нежные полевые цветы. Эльфийская