Круг, петля, спираль - Анна Баснер

class="p1">Волглыми осенними вечерами они доставали нарды. Федор предпочитал восточный вариант, длинный неторопливый шеш-беш, Мейв – придуманный англичанами непредсказуемый бэкгеммон. Дробный стрекот кубиков по стертой доске, белые и черные костяшки, амбарная книга для учета партий. Играли на желания – как правило, сделать что-то своими руками (а Федор, не умевший складывать слова любви, готов был ради Мейв вывернуться наизнанку, вылепить, вырезать, выковать для нее заново весь мир). Однажды проиграл по-крупному, что называется, в пух и прах. Мейв захохотала, откинулась на спинку кресла и, царственно прикрыв глаза, заявила: «Теодор, отвези меня в Ирландию. Вот мое желание».

И Федор начал копить. Учился постольку-поскольку, на третьем курсе бросил – да и не нужна ему была эта зубрильня-говорильня: он уже прочно закрепился в театре. Художник-постановщик ценил рукастого и немногословного парня, прилюдно называл его конгениальным за удачное воплощение своих, признаться, не слишком притязательных замыслов. К тому же через Мейв пошли неиссякаемые заказы от реконструкторов и ролевиков: расписать щиты, вылепить заостренные эльфийские уши, сделать накладки в виде драконьей чешуи и прочая, и прочая. Бутафор должен уметь все: с металлом работать, с деревом, с пластиком, с тканью. Федор брался за любую задачу, совершенствовал техники, трудился на износ.

Памятуя о неудачной встрече с Поганками, Федор без выраженной охоты еще несколько раз ездил на игры – и всякий раз поражался тому, как Мейв раскрывала свои квенты. Особенно, конечно, его впечатлило то первое перевоплощение в шекспировскую Марджери. Воля, трепет, стать… Простодушная вера в силу заклинаний лишь добавляла прелести ее исполнению. И другие роли удавались ей бесподобно. В ней ощущалась та редкая осмысленная пустота совершенного сосуда, который раскрывает все оттенки вкуса благородного вина. При правильной режиссуре, само собой… Артистически одарена – это факт. Федор видел яснее, чем Мейв: ее место на сцене. Не в никчемных лесных представлениях среди переодетых профанов – ни в коем случае! – а по-взрослому, в театре.

Идея набирала силу. Мейв вняла увещеваниям Федора и вдобавок к институтским занятиям поступила на вечерние актерские курсы. Федор, проявив упорство и несвойственный ему подхалимаж, выцыганил у режиссера театра на Васильевском обещание прослушать Мейв, когда та окончит учебу. Это был успех: черноусый Жбарский имел сварливый нрав и регулярно выяснял отношения со всеми подряд, от актеров труппы до бестелесных дам из Комитета по культуре.

Одно удручало Федора – его возлюбленная никак не хотела расстаться со своей зыбучей ролевой компанией, которая держала ее, засосав по пояс, так, что не вылезешь. Освальду вот быстро надоело – как получил первую серьезную работу (редактором на телевидении), об играх позабыл. И чего Мейв там, блин, нашла? Комфортный коллективный вымысел и толпу чудаковатых поклонников? Федор пытался с ней разговаривать, убеждал выбраться из песочницы – ты пойми, они же тянут тебя вниз, только время и талант тратишь, размениваешься. А она обиженно, по-детски, поджимала губы, изображала глухоту. Или отбрыкивалась: «Они хорошие. Мне с ними интересно».

Как тут возразишь? Действительно, ее товарищи – люди в общем-то славные, душевно чистые, честные, веселые, но некоторые будто по жизни слегка надломанные. Они, казалось, интуитивно искали в играх психологическую отдушину, сознательно предпочитали верить в свою версию реальности, сами определяли добро и зло. «Чем это хуже театра? Я не понимаю!» – восклицала Мейв. А Федор печально пожимал плечами – не умел объяснить ей разницу, для него неоспоримую.

Федору ничего не оставалось, кроме как отпускать Мейв на игры. Ну как отпускать, он ведь ей не хозяин… Скажем так, он смирился. Сопровождать ее было бесполезно – входила в образ, сторонилась. Даже делала вид, что они не знакомы. Объясняла укоризненно: «Ты своим присутствием все обесцениваешь. Строгий ты слишком, Теодор».

Трудился над гобеленом Великий Ткач, переплетая шерстяные и шелковые нити. Красным золотом вышил кудрявую осень, посеребрил полотно морозными виньетками, потом взрастил из бутонов тюльпаны и ландыши: влюбленная пара, мильфлер. К исходу второго совместного лета Федор накопил достаточную для путешествия в Ирландию сумму. Свеженькие заграничные паспорта, запакованные с анкетами и маршрутными квитанциями в солидные конверты, отправились в самостоятельный вояж в Москву, в Грохольский переулок, и вернулись оттуда проштампованные, с нарядными вклейками: туристическая виза типа С.

Билеты в Дублин были куплены на пятнадцатое сентября. Папа одобрительно кивнул и не преминул рассказать опостылевший анекдот. Куда, блин, туда, блин. Мама покрутила пальцем у виска: приличные люди в Турцию или в Египет едут, на пляж, а ты, дурак, зачем-то тащишь девчонку в холодрыгу, будто вам в Петербурге тепло. Тем не менее благословила. Ведь Федор связывал с этой поездкой большие надежды. На дне рюкзака в растянутом, сорок шестого размера носке пряталась резная коробочка. Внутри – обручальное кладдахское кольцо, ладошки держат сердце в короне. Заказано у хорошего ювелира по совету многоумного Станислава Ильича. Согласится? Не согласится? И как вообще сформулировать, как сделать красиво? Никаких идей.

Мейв в нетерпении топала каблучком в прихожей. Потом не выдержала и потащила Федора с чемоданами в аэропорт – за четыре часа до рейса! Для обоих лететь за рубеж было в новинку, они путались в аэропортовых очередях, суетились на досмотре, изумлялись ценам в кафе. И вот наконец шестьдесят тонн высокопрочных композитных материалов разогнались по гладкому асфальту и с ревом оставили позади и беспокойное Пулково, и промозглый болотистый Петербург. Томительная пересадка в Амстердаме, вновь быстрый разгон по взлетной полосе – и…

О Эйре, изумрудный остров, страна грез! Еще в самолете Федор убедился, что и в самом деле изумрудный, не соврали, – неровный кусок суши среди серого моря сплошь в зеленых, грубо сшитых лоскутах полей. В полете ликующая Мейв болтала, не обращая внимания на турбулентность: легенды, стихи, даты, факты о гражданской войне… Все, что только могла выгрести из обширного запаса разрозненных сведений об Ирландии. Отутюженные стюардессы любезно предлагали курицу или говядину, вредные фейри кружились в хороводе с поэтом Уильямом Батлером Йейтсом, близ Майкла Коллинза, подстреленного революционера, скакал котелок с заколдованным пудингом, прыгали пластиковые приборы на маленьком откидном столике.

А Федор на каждой воздушной колдобине трусовато цепенел, сжимал подлокотники и думал о маленьком золотом колечке в растянутом носке на дне рюкзака. Просил, таращась в тряский потолок, туда, где горел значок застегнутого ремня: если рухнем, то, пожалуйста, давайте на обратном пути.

Но ничего такого не произошло, конечно. Когда снижались над Дублином, Федор успел увидеть в иллюминаторе, наполовину скрытом рыжей головкой Мейв, ярко-синюю ленту реки, две полосатые фабричные трубы, щетинистую линию порта, – а затем проклятый самолет пуще прежнего затрясся, накренился, замигал лампочками и, проболтавшись пару минут между небом и землей, сел.

Мейв попыталась, отчаянно напрягаясь и пришепетывая, поговорить с таможенником на гэльском. Суровый страж границы, однако, пробурчал ответ на английском, впрочем, тоже нечленораздельно. Вышли из аэропорта, жадно вдохнули – ничего особенного. Тепло, влажно, самый обыкновенный питерский дождь. И тут же, словно спеша их все-таки удивить, подоспел невиданный доселе двухпалубный автобус.

Поднявшись по тесной лесенке наверх, припали к окну: за живыми изгородями потянулись ряды скучноватых низкорослых домиков с почернелыми каминными трубами и брюшками-верандами. Когда несуразно высокий и шаткий транспорт покачиваясь подполз к центру, кирпичные фасады, казалось, выпрямились, как на параде, втянули животы. Среди этих одинаковых пепельно-бурых, плотно сомкнутых зданий не сразу нашлась гостиничка – неопрятный, но бодрый хостел за оранжевой дверью неподалеку от Тринити-колледжа.

Первая поездка за границу – упоительные десять дней. Они шатались по гулким пабам, осматривали, ахая, головокружительные готические своды, искали под ногами вделанные в мостовую латунные таблички с цитатами из «Улисса», которого Федор, разумеется, ни разу не открывал, а Мейв усиленно делала вид, что прочла. Несколько часов провели в старой университетской библиотеке. Любовались Келлской книгой, бесценным средневековым томом, распахнутым за пуленепробиваемым стеклом. Изучали распечатки, висевшие по стенам: лики святых, ювелирной выделки буквы, миниатюры средневекового бестиария (не что иное, как отметки об окончании строки).

Гуляли, бесстрашно пробовали незнакомую еду вроде блеклой отварной солонины или черной, будто обугленной, кровяной колбасы. Кидали монетки уличным музыкантам, кутили и тратили, тратили, тратили… Словно уже наступил медовый месяц, хотя заветный вопрос еще не был задан.