Круг, петля, спираль - Анна Баснер

– Вы меня за это арестуете? – не выдержала я.

– Почему вы так думаете?

Меня пробрала злость.

– Потому что я жду этого с тридцать седьмого года.

– Елена Георгиевна, ну что вы так? – Он почти обиделся. – Времена изменились.

– То есть вы слежку ведете, потому что времена изменились?

Майор отложил ручку и сплел мощные пальцы корзинкой.

– Видите ли, деятельность этих людей носит политически вредный характер. Больше того, она может нанести ущерб международному престижу Советского Союза. Мы ведем профилактическую работу. И с вами у нас сегодня беседа сугубо профилактическая.

Короче говоря, он хочет, чтобы я с ними сотрудничала. Отдала Кимбер то, что она просит, и предложила свою помощь во всех начинаниях. Максимально им содействовала, а между делом, разумеется, докладывала. «Это в ваших интересах, – наставительно произнес майор. – У вас же дочь растет. Муж в Союзе писателей».

Все, что я испытывала до этого, утратило всякое значение.

Вот тут мне стало по-настоящему страшно.

Белена черная (учуяв «собачий мак», звери обходят его стороной)

17.05.1965

Воздуха не хватает. Страх удушающий – за себя, за Тасю, за Сережу. Не дай бог все повторится. Нет выхода. Делать, как просят, невозможно, подло. И никаких на самом деле гарантий. Когда буду больше им не нужна, все равно посадят – и легко не отделаться. А если передам страницы и как-то исхитрюсь, намекну о слежке или просто приду к майору и скажу, что не получилось войти в доверие… Или сжечь страницы? Что им всем тогда с меня взять? Нет, как ни изворачивайся, исход один. Сама пропаду, Сережу следом заберут, а Тасю, как меня когда-то, в детдом. Не верю, что времена изменились. Зина А., недавно съездившая в Москву, привезла новости: говорят о некой «гальванизации», признании заслуг Сталина, отказе от разоблачений. Не дай бог все повторится.

18.05.1965

Звонила мышь, давит. Я сказала, что занята. Почти сразу за ней позвонил майор.

Запись от восемнадцатого мая – финальная. Белена черная – последний лист. Напрасно Тася разодрала остальные альбомы и перерыла коробки, больше ничего не нашлось.

Гостиную устилали, будто опавшая осенняя листва, бумажные обрывки, крошево сухих стеблей, клочочки картона. Тася бессознательно сгребала сор в кучки и пыталась осмыслить прочитанное. Глаза жгло, меленько дергалось левое верхнее веко. От усталости звенела голова. Настольная лампа и бра на стенах утратили знакомые очертания, вместо них расплывались световые пятна. Но вот ведь штука – дышалось на диво легче. И виделось все ясно. Словно Тася, прежде бродившая без ориентира во мглистых чащобах, выбралась наконец на твердую дорогу.

Не глупая ревность была причиной. Срыв. Мама не вынесла. И там и тут на нее давили. Возможно ли, что отец не знал? Неужели не замечал? Тут и здоровая психика не выдержит, Тася по себе знает, а в маме уже был надлом… И груз вины. И страх за всех. Может, в ее покалеченном сознании это решение стало в некотором роде жертвой, даже самопожертвованием, способом разорвать петлю? Совершить единственное, что она могла выбрать своей волей, уберечь родных? «Не дай бог все повторится». И очерки деда, наверное, сожгла: ничего похожего Тася в маминых вещах не видела. Возможно, успела и передать, разницы, в сущности, никакой… Мамочка…

Хлопок двери. Суета в коридоре. Нелли? Разве собиралась прийти? Тасю охватило полнейшее смятение: куда, куда это все спрятать? И как объяснить свое состояние: одного взгляда на Тасю достаточно, чтобы понять, насколько она взбудоражена. От мачехи ничего не скроешь. Но о мамочке с ней говорить нельзя, невозможно. Уже поругались однажды.

За рифлеными стеклами песцовая шуба Нелли точно плыла по воде. Тася подскочила к дверям гостиной и повернула ключ, торчавший из замочной скважины.

– Тася, ты чего? – обомлела Нелли, дернув ручку.

– Я не одета! – ляпнула Тася первое, что пришло в голову.

– Ну и что?

Действительно, «ну и что». Будто никакого личного пространства у Таси нет и быть не может. А наверное, и не было никогда. Не для Нелли.

– Да подожди минутку!

Тася впопыхах сложила дневники и то, что осталось от гербариев, в коробки, накрыла их крышками, занесла в отцовскую спальню. Замела руками под диван все бумажное и растительное. Бережно собрала мамины странички, спрятала под подушку. А хочется, как же хочется о них с кем-то поговорить! О маме, о мамочке… Ну конечно! Был только один человек, с которым Тася в юности о ней говорила. О мамочке. С Мумочкой.

– Тась, ну ты даешь! – раздался изумленный голос Нелли. – Я уж и продукты разложила, и руки сполоснула.

– Все. – Тася открыла двери гостиной.

– Ты что, голая тут дефилировала? – нервно пошутила Нелли, озираясь. Видно, забеспокоилась за ее, Тасино, душевное здоровье. Не подтекает ли крыша. – Как ты себя чувствуешь? Что-то случилось? – Впилась въедливым взглядом. – Я же вижу.

Видит-видит. Что бы такого придумать, какую отговорку?..

– Да знаешь, что-то я совсем с ума схожу в четырех стенах, – сказала Тася маленькую ложь. Наоборот, дома было хорошо. – Сижу тут, света белого не вижу. – И потрясла перед Нелли своей некрасивой варикозной ногой. На лодыжке свободно болтался арестантский браслет. Так его Тасе и не подтянули.

– Ну давай еще раз попробуем выбить разрешения на прогулки.

– Да, конечно, – понурилась Тася.

– Значит, решили. Так, у Сани с малышкой все хорошо, тебе огромный привет, смотри, – защебетала Нелли и вывела на экран своего телефона фотографию.

Очередной отчетный автопортрет в зеркале, каких уже было прислано немало. Санечка – заляпанная футболка, джинсовый комбинезон – осоловелая молодая мама, в которой Тася с трудом признала свою дочь. Грудничок на руках не умилял совершенно: лысый гномик, криворотый и лупоглазый, в желтенькой распашонке. Интересно, могло ли быть иначе? Раз и навсегда они с Саней почужели друг другу в Брайтоне. И вся нерастраченная любовь Таси, полагавшаяся изначально внучке, теперь будто изменила русло. Перетекала к маме, внезапно ставшей, благодаря дневникам, как никогда близкой, почти воскресшей.

Вообще-то бабушкам полагается по-другому реагировать на внучек, опомнилась Тася. Выдавила улыбку и делано заквохтала. Впрочем, Нелли, своих детей не имевшая (то ли по-женски не получилось, то ли материнство мало сочеталось с образом жизни беззаботной и неунывающей «жописи», писательской жены, – Тася никогда не спрашивала), тоже восторги выражала умеренно, не сюсюкала. Скороговоркой выпалила про грудное вскармливание, аллергию на подгузники и лекарства от колик и уже с видом более обстоятельным перешла к новостям издательской жизни.

– Прости, а ты принесла? – спросила Тася, пока Нелли не ухнула с концами в разговоры о работе.

– Что? А, послание Мумы? Да, здесь оно у меня, сейчас, секунду…

Нелли выложила перед Тасей письмо и отвлеклась на зазвонивший айфон. Вышла в коридор. Тася трепетно взяла крафтовый конверт – спрятать в коробочку и прочитать попозже. Осмотрев, нахмурилась.

Выглядел он… необычно. Неряшливо. С помятостями и полосками втертой грязи. Тася перевернула конверт: на обороте алел следок – наверняка от красных кожаных перчаток, в которых зимой щеголяла Нелли. И это не все. Не было бумажного хруста, радостного и гладкого. Зато имелся едва ощутимый несвежий запах старых замусоленных денег. Даже в руках держать конверт расхотелось. Что-то здесь не так.

Скрипнула дверь, показалась Неллина белокурая головка с умело закрашенной сединой. Мачеха сообщила что-то про банк, про расчетный счет. Набросила шубу и упорхнула со словами, что вернется через полчаса. Оставшись в одиночестве, Тася немедленно выудила письмо из конверта. И растаяла от первых же строк: «Девочка моя прелестная, я долго думал и понял: мы любим друг друга гораздо проще и совершеннее, чем мне казалось по молодости…» Тася расслабилась, разомлела от сладкой любовной тоски. Читала, читала… И что-то внутри, как всегда от Мумочкиных слов, затрепетало и запело, и пережитое смятение совсем было Тасю отпустило… Если бы не последний абзац.

Милая моя, знаю, что с дочкой у тебя сейчас отношения сложные, напряженные, но все-таки желаю Санечке благополучных родов. Напомни, срок ведь уже подходит, когда ожидать?

А пока целую тысячекратно,

Эммануил.

Тася по новой прочитала строки о Сане и резко отодвинулась от стола. Дат они с Мумочкой в переписке не ставят, но сомнений нет: письмо старое,