Круг, петля, спираль - Анна Баснер

– Наташа, вам нездоровится? – забеспокоилась Тася.

– Дайте, пожалуйста, варенья, – через силу произнесла адвокат.

Тася схватила липкую банку.

– Нет-нет, дайте. – Прежде чем Тася успела наполнить Наташино блюдечко, адвокат забрала банку и запустила внутрь свою облизанную ложку.

У Таси вырвался вздох. Впрочем, бактерии и плесень повидлу не грозили: емкость опустела за считаные минуты. Наташа оказалась сластеной. Дочиста выскребла остатки, разве что склянку не облизала.

– Сахар в крови упал, – объяснила она. – Знаете, как это? Будто сижу на стуле и вместе с ним лечу куда-то вниз. А кто-то – р-р-раз, и схватил за голову щипцами. Ни встать, ни пошевелиться, ничего.

Бедняжка. Что ж за день такой! Аркадия Юрьевича хватил инфаркт, теперь Наташа. Тася почувствовала себя виноватой. Словно несчастья, связанные с ее делом, как зараза перекидываются на других. Почему на Тасю вообще свалилась эта напасть? Накатила, выбила из легких воздух, ударила о каменистое дно, оглушила – и крутит, и крутит, и крутит. Страшно, непонятно, тошнотворно. Тася не заслужила. И Санечка не заслужила позора. Грудная внучка, теплый молочный младенчик, тоже не заслужила, чтобы бабку топили в грязи. Просто так, ни за какие грехи. Обидно. Унизительно. Несправедливо. Хуже всего, Тася до сегодняшнего утра надеялась, что все образуется, исправится. Что человек, который всегда жил нормально, порядочно, из всех решений старался, по заветам Стругацких, выбирать самое доброе, непременно будет спасен.

Но не теперь. Что-то сломалось. Нет никакой надежды. Да и Санечку с новорожденной внучкой, говоря начистоту, мало заботит Тасино унижение, им-то какая печаль. Им и сволочной Хелен. Да, сволочной! Руку на отсечение, не знает, в каком состоянии отец, надменная, бездушная…

– Надо менять тактику… – произнесла Наталья как-то заторможенно.

Погрязшая в своих мыслях, Тася не сразу уловила сказанное, а осознав, растерялась. Какая тут может быть иная тактика? Кроме как стоять на своем. На правде.

– Что? Как это?

– Тася, дайте мне подумать, хорошо? Сейчас мы немножко просели. У нас не осталось свидетелей. Некому подтвердить вашу версию.

– В смысле, мою версию? Другой же нету!

Ладонь вся в варенье, тьфу. Тася подошла к мойке, локтем повернула вентиль и принялась ожесточенно намывать пальцы.

– В реальности, да, ваша единственная, – согласилась адвокат. – Но без свидетелей у нее не больше веса, чем у фантазий. Вы забываете, что у следствия своя версия. И они намерены ее продавить.

– Но это невозможно! Они же не сумеют доказать то, чего не было!

Наталья протяжно выдохнула.

– Тася, давайте откровенно. Система вцепилась в вас и теперь настаивает, что вцепилась не зря. Знаете, чего я опасаюсь? Что они будут бесконечно затягивать этот процесс. Представьте себе, весь следующий год каждые два месяца вам будут мотать нервы. Продлевать и продлевать домашний арест… Да, ОПГ они тут найти не смогут. Но как теперь доказать, что вы везли Библию не для личного обогащения? Мы можем талдычить одно и то же. Но у обвинения есть набор фактов. Во-первых, – она принялась демонстративно загибать пальцы, – вас задержали на границе с незадекларированной культурной ценностью. Во-вторых, у вас дома хранилась подборка редких книг. В-третьих, установлено, что несколько томов вы когда-то уже продали на «Авито». Этого достаточно для обвинительного заключения.

– Да это же ерунда! – вскричала Тася, перекрывая шум льющейся воды. – Я на «Авито» еще и туфли старые продавала, может, они и до этого докопаются?

– Для суда не ерунда, – парировала Наталья. – Тася, это серьезно. До пяти лет тюрьмы. Максимальный срок не дадут, разумеется, все же не экспонаты из Лувра. Тася, простите, в свете последних событий… Я должна еще раз вас спросить… – Адвокат взяла нехорошую паузу. – Вы в самом деле везли Библию не для продажи?..

Тася обиделась:

– Я же вам уже говорила. В самом начале.

– Конечно. Понимаю, понимаю, – примирительно сказала адвокат. – Спрашиваю только потому, что признание вины дало бы основания для особого порядка принятия судебного решения… Ну вдруг? А там и процедура гораздо проще, и приговор мягче. Мне еще Черкасов в кулуарах шепнул: можно рассчитывать на ограничение свободы. Не лишение. Он вообще совершенно не вправе такое сообщать, но вы же понимаете…

– Стойте, я запуталась. Как вы сказали, ограничение свободы? Это не тюрьма?

– На самом деле это почти то же самое, что домашний арест. Очень похоже. А иногда даже из дома разрешается выходить. Нет, Тася, забудьте, – замахала руками Наталья, а пружины кресла под ней заскрипели, – раз вы невиновны, вопрос снимается. Чертов сахар. Дала слабину. Я вообще не должна была ничего говорить. Мы что-нибудь придумаем.

Заключительную фразу Наталья постаралась произнести твердо, но легкая дрожь в голосе все-таки ее выдала. Повисла беспомощная тишина, которую нарушил стук входной двери. Пришла, сильно задержавшись, Нелли. Увидев ее, адвокат сняла со спинки стула свою ультрамодную сумку, похожую на кожаное ведро с ремнем, и стала прощаться. Пост сдала, пост приняла.

– А ты чего так долго? – проводив адвоката, спросила Тася у мачехи.

– Работа, – быстро ответила Нелли. – Разговаривала с клиникой. Побежалов на лекарствах более-менее оклемался, но еще несколько дней подержат.

Приглядевшись, Тася увидела, что глаза у мачехи красноватые, с влажным блеском, а веки припухли. На Тасю почему-то не смотрит. Копается в сумке, выкладывает на стол продукты: йогурты, кусок сыра, слабосоленую форель, сдобные язычки в сахарной обсыпке. Опять недоговаривает? Бережет Тасю? Вылезло, извиваясь и шурша чешуей, скверное подозрение. А если…

– Дед точно в порядке? – Тася дернула мачеху за рукав. – Говори уж как есть… Что, умер?

– Да в порядке он, говорю же, – отмахнулась Нелли и глубже зарылась в сумку.

Но подозрение не отпускало, наоборот, свивало вокруг груди тугие змеиные кольца.

– Умер, – прошептала Тася. – Умер?

– Да что ты заладила, умер да умер! В чем ты меня обвиняешь? – взвилась Нелли ни с того ни с сего.

Бросила на кресло телефон.

– На! В больницу позвони и убедись.

Тася телефон брать не стала, естественно. Мысленно стряхнула с себя дурные предчувствия и тронула Нелли за плечо, обтянутое тонким сиреневым трикотажем.

– Верю-верю. Ну обними меня. Видишь, день какой идиотский.

– Да не то слово. – Нелли сменила гнев на милость. – Денек дрянь.

Мамины гербарии хранились на антресолях среди прочего ветхого барахла. То было место, куда хозяева, люди рачительные и не лишенные сантиментов, за ненадобностью складывали старые вещи. Какое-то невыносимо колючее шерстяное тряпье, мутные слайды для диапроектора, спотыкавшаяся на длинных строчках швейная машинка «Подоляночка»…

Тася снова приволокла в коридор стремянку и полезла за гербариями – как лазила под домашним арестом уже, наверное, десятки раз. Доставала, спускалась, пошатываясь на узких ступеньках, раскладывала плоские коробки на столе или на полу. Снимала поочередно крышки. Вытаскивала содержимое: прелое, бурое, хрупкое. Облетающее от неосторожного вздоха. Сшитое в альбомы и на отдельных картонках. Ирисы, медуницы и крокусы. С акварелями и без.

Уму непостижимо зачем. Не от томительного безделья. Не от желания навести порядок и найти хоть какое-то ерундовое занятие беспокойным рукам. Два месяца назад, три – да, копалась в старье, единственно чтобы не спятить, испытывая в процессе все оттенки эмоций, от брезгливости до сентиментальных слез. Но сейчас, когда дом стал для Таси безопасным пристанищем, превратился из темницы в логово, где она жила собственным распорядком и пряталась от хаоса внешнего мира, этого уже не требовалось. Причина, по которой ее тянуло к маминым коллекциям, крылась в другом. Как бы объяснить… Впервые с тех пор, как мама бросила ее и ушла, Тася почувствовала с ней связь. Теперь их объединяло нечто общее. Во всем мире только мама, тоже пережившая вторжение людей в штатском, могла ее понять.

Но мамы не было. Были ее дневники и гербарии.

Чтение дневников, однако, давалось Тасе непросто, о чем бы мама ни писала… Об общежитском быте. О том, как стирала вещи под краном. О путевке по Золотому кольцу за успехи в учебе. О коричневом воротнике из цигейки для нового пальто. О встрече с папой на зимнем катке. Все это были дела давно минувших дней. Проблема в том, что от текста подсознательно ждешь ответов.

А вот гербарии можно просто листать.